Татьяна Краснова. Современная женская проза.

  Автор:
  423
tatyana_krasnova_sovremennaya_zhenskaya_proza

Авторы современной русской прозы. Победитель международного конкурса роман «Лиза»

Сегодня на Морнинге в Лонгридах еще один прекрасный образец женской современной прозы от Татьяны Красновой. Ее роман «Лиза» из серии «Знакомые лица» занял первое место в Германском международном литературном конкурсе «Лучшая книга года 2017» 

Больше интересных книг Ольга Мартинес «Домохозяйки. Невесты. Шлюхи» Реальные истории. Юмор. и Сергей Замятин «Оверклокеры» Киберпанк с элементами мистики, читайте на Морнинге.

«Что чувствует человек, которому вынесен приговор? Он уже не принадлежит этому миру. Но и другой над ним пока не властен. Такой человек застрял где-то посередине. Между мирами. Он находится среди людей, но не стремится к общению. Ему это не нужно. Даже общение с близкими людьми не нужно. Как раз они-то его и не понимают. Или он сам не научился их понимать? Лиза просто хотела жить, как все. Но не получилось. Она ошиблась, но права на ошибку у нее не было. И что теперь?»

«Существует пять уровней — магнит, родной, ровня, нужный и семейник. Это, если коротко, вот что означает. Магнит — человек, влекущий душевно или физически. Родной — это тот, кто живет на той же струне, с кем легко ужиться, гармоничный, свой. Ровня — человек одного с тобой круга, того же социального уровня. Это важно, не правда ли? А то в семьях часто „моя твоя не понимает“ — просто потому, что воспитание разное, на разных языках говорят… Кто еще остался? Нужный? Ну, тут то, что обычно называют браком по расчету — когда нужен не сам партнер, а возможности, которые он предлагает. Квартира, деньги, социальный статус. Для кого то — ребенок. И наконец, семейник — тот, кто хочет и может создать семью. Человек, уже чего-то в жизни достигший, понявший ценность стабильности, которую дают семейные отношения, и потому к ним готовый…»

Часть I Лесная сказка

Дневник Тани Майской

Когда мы вошли, у них там шел разговор:

— Так вы думаете, что в самом деле можно умереть от любви?

Это спрашивала растрепанная рыжая тетка. Но тут они все заметили нас — толстяк, девушка с длинными волосами, человек с газетой, парень в рваных джинсах — таких, специально рваных, терпеть не могу! Толстяк услышал, что меня зовут Татьяна, и заявил: значит, вторую сестру должны звать Ольга, и был счастлив, узнав, что это действительно так.

А Олька корчила из себя старшую и взрослым голосом объясняла растрепанной дамочке, что мы сюда на зимние каникулы, что у нее сессия, а придется за мной присматривать, пока моя мать в Испании, — хотя ее никто не спрашивал! И что наш отец, возможно, приедет на Новый год. Хотя и об этом никто не спрашивал! А рыжей было всё про всех интересно.

В общем, Олька невозможный человек, и я начала разглядывать стены. Ничего себе «Лесная сказка» — штучки из шишек и веток, всякие рога. В углу — новогодняя елка. Правда, кругом одни взрослые. Но жить можно, если бы не Олька. Неужели придется здесь — с ней! — две недели!!! Кошмар.

ЧЕЛОВЕЧИЙ ДУХ

ЛИЗА обвела взглядом комнату, где предстояло проводить тяжелый этот год и встретить неизвестно какой следующий. Номер после ремонта. Такой нейтральный воздух бывает только в помещениях, где его не тревожат — не дышат, не курят, не говорят. Человечьим духом не пахнет.

Когда она поднималась на второй этаж деревянного коттеджа, слышался только шорох ее движения, и теперь за стенами — ни звука. Она еще раз недоверчиво огляделась — но обстановка тоже была нейтральной. Здесь нимало не хотелось привыкнуть, обжиться, хотя бы на недолгий оплаченный срок.

И безмолвный лес за окном нейтральный — черно-белый, как на гравюре, ровные монотонные стволы. И Лиза еще раз свободно вздохнула.

Но спускаясь в холл, замерла на нижней ступеньке. В кресле кто-то сидит за широко развернутой газетой. Рано обрадовалась. С какой стати дому отдыха пустовать под Новый год? Неужели придется знакомиться с соседями, пусть даже в рамках отстраненной вежливости?! Раскланиваться, говорить дежурные фразы?!

Вдруг сверху что-то обрушилось — Лиза инстинктивно вжалась в перила.

— Ой, извините! Вы только приехали, да? Как хорошо, а то так тихо было! Совсем никого! Зимы все, что ли, боятся? Морозец-то, а? Еще бы снежку!

Разбитной парень с красивыми волнистыми волосами, собранными в хвост, радостно выпалил всё это, воткнул в пепельницу окурок и набрал побольше воздуха, чтобы продолжить — но, воззрившись на Лизу, воздух медленно выпустил.

Джинсы на коленках рваные. И как в них по морозцу? А если еще и снежку?

Несколько дверей в другие номера и на кухоньку, где при желании можно что-нибудь приготовить. Еще одна дверь с рифленым стеклом, ведущая непонятно куда. Лиза устроилась посередине длинного пустого дивана. Оборванец с хвостиком последовал за ней, всё еще надеясь на приятное знакомство. Но Лиза вытащила из стопки первый попавшийся журнал, и молодой человек печально присел на корточки рядом с пепельницей, повиснув на столике и распластав по нему пышный хвост.

— Сюда, сюда! Ну вот, здесь же гораздо теплее! Вот здесь мы и устроимся! Здравствуйте! С наступающим!

Вслед за оглушительным голосом появилась и его обладательница — миниатюрная женщина лет тридцати, с веселой молодежной прической и пухлым капризным ротиком. Который никогда не закрывается, поняла помертвевшая Лиза.

— Меня зовут Алла! Какие у вас чудесные волосы! Мне нравятся длинные волосы у мужчин… А вы что читаете? О, мой муж тоже дня не может прожить без «Коммерсанта»! Знакомьтесь, мой муж — Василий Кочубей. Помните, у Пушкина: богат и славен Кочубей. А нас, представляете, пытались засунуть в настоящий холодильник! С детьми! — И перечислила детей, которых ее муж заводил и заносил в комнату вместе с вещами: — Старший Вася, ему уже шесть, и младший Мишенька — уй, моя лапочка! — а нам скоро годик!

Лиза перехватила насмешливый взгляд из-за газеты — не на кого-нибудь, а на себя. Наверное, она плохо контролирует выражение лица. На нем, должно быть, написан ужас: предстоят шум, визг, рев, хохот, беготня. Но это действительно ужас. И деваться уже некуда. А менеджер уверяла, что в «Лесной сказке» идеальная тишина, семьи с детьми селятся отдельно…

— Надеюсь, дети у вас спокойные? — раздался голос читателя газет.

Аллочка, прижав руки к груди, поклялась:

— Ужасно! Ужасно спокойные! Гарантирую, что вы сможете нормально отдыхать! Их будет не видно и не слышно!

Врет, подумала Лиза. Так не бывает.

— А я не отдыхаю, я работаю, — подал реплику читатель.

И вдруг входная дверь опять отворилась. На пороге показались две девочки: одна — лет двенадцати, другая — старшеклассница или студентка. Музыка, подружки, хи-хи, ха-ха, болтовня, беготня, телевизор не выключается, мобильники не умолкают… Проницательный читатель газет смотрел на Лизу с нескрываемой насмешкой: на тишину надеялась? А кошмарных детишек всё больше!

ЗАПРЕТНАЯ КОМНАТА

ПЫЛИНКИ в потоках света и солнечные зайцы на полу скакали совсем по-летнему. Брюлловская картина «Итальянский полдень» с пышной красавицей и виноградной гроздью поддерживала иллюзию зноя. А Лиза стояла среди шезлонгов и пляжных зонтов, сваленных грудами, в белой меховой куртке, и ёжилась. В большой застекленной веранде казалось холоднее, чем на улице. Наконец отыскались книжки — несколько стопок на шахматном столике. И еще несколько — под столиком.

В первой половине дня время уходило на обязательные десять тысяч шагов и бассейн. Музыка не воспринималась, как и любые звуки. А черные строки по белому полю — уже да. Когда Лиза спросила о библиотеке, девушка-менеджер подняла удивленные глаза, словно само слово слышала впервые.

— Да какая там библиотека! Просто книжки. От старого санатория остались. Берите, что хотите.

И дала ключ от веранды.

Это были восхитительные растрепанные томики с ветхими обложками и совсем без обложек, с пушистыми уголками страниц. Лиза проводила пальцами по подклеенным матерчатым корешкам, переворачивала странички с чернильными пятнами и следами от кофе. Заметки карандашом на полях! Вложенная бумажка с телефонным номером и чьим-то именем! Где ты сейчас, Сергей Васильевич? Ау, жив ли? Автобусный билетик, пожелтевший газетный клочок. На крылышках со сроками возврата — столбики дат — чьи-то отпуска в старом санатории, беззаботные советские отпуска с выплаченными отпускными и непременным возвращением на работу — в точный срок, с поправленным здоровьем…

Хлопнула входная дверь, дохнуло холодом. Лиза оглянулась — это не ветер, а девочка Таня. Посмотрела вопросительно, бочком протиснулась сквозь лабиринты шезлонгов и пристроилась под столом, возле книжек, стараясь быть как можно незаметнее. Это старание и, главное, молчание успокоили напрягшуюся Лизу.

Рядом была дверь с мутным рифленым стеклом. Вдруг из-за нее раздался звонкий, уже знакомый голос:

— Как вы считаете, кто эта таинственная дева? Ну, русалка с волосами ниже попы? Которая всё молчит, грустит, куда-то исчезает по утрам? Модель? Телеведущая? Любовница какого-нибудь денежного мешка?

Ответа не прозвучало, хотя Лиза прислушалась. Только показалось, что-то шелестит вроде газеты. Конечно, за стеклянной дверью — холл с говорливой Аллой! А по эту сторону — веранда, склад летнего скарба, советских книжек-инвалидов и замороженного «Итальянского полдня». Запертая, запретная комната — только Лиза вошла в нее с другого крыльца.

— А мне кажется, она — невеста олигарха, — не унималась невидимая Алла. Силуэт ее показался на фоне двери, и голос приблизился. — Ему некогда ее развлекать на праздниках, и он засунул ее в глушь! Чтобы никто до нее не добрался! Спрятал здесь под елками, понимаете? Конечно, будешь тут грустить!

Лиза подождала ответа, не дождалась — и ощутила свои замерзшие пальцы. Пусть будет вот этот пухлый том без обложки. Томас Манн, «Волшебная гора». Пятьсот страниц, должно хватить до самого конца.

Таня вылезла из-под стола. Тоже выбрала растрепку — «Грозовой перевал» Эмилии Бронте. Мрачноватая английская романтика. Какой старомодный вариант для поколения «спрайт»… или «швепс».

Они двинулись к выходу, не глядя друг на друга, вместе обогнули коттедж, столкнулись на крыльце с читателем газет.

— Лиза, как вы думаете, а он кто? — громко зашептала Аллочка, выразительно выпучив глаза на окно, за которым их сосед в долгополом пальто удалялся к воротам. — Говорит, работаю. В Новый-то год! — И уже вслух высказала соображение: — Наверное, из силовых структур. Жутко похож на шпиона. — Но тут же со смехом себя опровергла: — За кем тут шпионить, боже ты мой! А вообще — нам не хватает только трупа!

— Кого? — Лиза приостановилась на лестнице.

— Ну, мы сидим тут, в лесу, отрезанные от мира! Прям как у Агаты Кристи! И если бы вдруг обнаружился труп, виноват был бы кто-то из нас!

Дневник Тани Майской

Третий день в лесу. Три дня до Нового года

«Грозовой перевал», который я столько времени переводила, уже перевели. Давным-давно. Эта истрепанная книжка с веранды. А я-то первый раз в жизни была счастлива! Занималась ерундой, как выражается Олька. Просто кошмар! Никаких больше переводов.

Олька меня сразу после еды выгоняет в лес, будто бы мне надо воздухом дышать. На самом деле это ей надо болтать по телефону, чтобы я не слышала. А в лесу, да еще без снега, невозможная тоска.

tatyana_krasnova_sovremennaya_zhenskaya_prozaГуляет только Лиза с длинными волосами. Ходит по аллеям, как робот. Хорошо хоть, с разговорами не пристает, как рыжая Алла. Главное в этих разговорах — то, что они идиотские. О родителях, об учебе, о здоровье. Какое кому дело до этого, если мне самой до этого нет никакого дела.

А сегодня я вдруг увидела бабочку! Самую настоящую, желтую. Живую!!! Она сидела прямо на земле и шевелила крыльями! Л. тоже над ней наклонилась, и мы боялись дышать, как будто могли ее сдуть. Но тут появился этот Волчок с хвостиком:

— Ой, бабочка! Ой, живая!

Когда А. со всеми знакомилась и спросила, как его зовут, он почему-то покраснел, покосился на Л. — у него голова всё время поворачивается в ее сторону — и заявил: «Просто Волчок, это мое школьное прозвище». Ну и дурацкое прозвище! Разве что имя еще хуже, бывает — родители такое выдумают. Пафнутий какой-нибудь, как в моей прежней школе. Его родители стариной увлекались. И вот этот «Пафнутий», в смысле Волчок, суетится вокруг нашей бабочки, и мешает, и шумит:

— Давайте ее куда-нибудь унесем, а то затопчет кто-нибудь!

— Лимонницы так зимуют, прямо на земле. Оставьте ее в покое. Не топчитесь здесь — и не затопчете.

Л. так строго говорила, как будто ее саму просила оставить в покое. И Волчок заткнулся. А второй наш сосед, который узкий, длинный и с газетой, чему-то обрадовался и даже ухмыльнулся. Он незаметно подошел и молча слушал. Скорей бы уходил. У него глаза холодные и неприятные, и он почти всегда молчит — и неприятно молчит. Как будто думает о тебе какую-нибудь гадость. Даже общительная А. называет его господин Логинов, а не по имени.

Мы с Л. пошли дальше. С ней лес не такой унылый. Она показала, где весной будут голубые подснежники, а где — нарциссы. И еще всякие интересные вещи. Голые красные прутья оказались шиповником, а черная аллея с корявыми сучьями — липы.

Волчок с поджатым хвостом отстал, а г-н Логинов шагал параллельно — ему надо к воротам, он всегда после еды куда-то уезжает на своей машине. Было неприятно, что он как будто подслушивает, хотя что же ему — уши заткнуть или пойти другой дорогой. Так это надо сделать большой крюк. Мы уже свернули в ельник, как он вдруг раскрыл рот:

— Так вам нисколько не жаль бабочку?

Ежу понятно, что «вам» — это не мне и Л., а только Л. Кому я нужна с моим мнением. А Л. ответила, только не про жалость:

— Всем нужна своя порция холода.

Мы с ней как раз говорили о том, что в нашем климате и растениям, и животным холод нужен, они так привыкли. А жалеть их глупо, они начали жить на Земле задолго до нас и получше нас это умеют. Я бы на месте этой бабочки концы отдала…

Л. с Логиновым разговаривала так же строго, как с Волчком. Только Длинный не отстал:

— А туда вы зачем? Эти ели тоску нагоняют, а вы и так грустная.

Олька сто пудов начала бы отшучиваться, а Л. не стала:

— Грусть — это самое умное чувство. Зачем себя от него оберегать?

И он не нашел, что ответить, она все-таки и его спровадила. А может, она и правда невеста олигарха?

И какой странный это был разговор. Никогда не слышала, чтобы взрослые так серьезно говорили о елках и бабочках.

Мы забрели в бурелом с корягами и вывороченными корнями и повернули обратно. И вдруг одновременно, как бабочку, увидели кошку! Она пробиралась между деревьев, по присыпанной снегом поляне, и ее было отчетливо видно.

Это я к тому, что она не померещилась. Такая крупная серая кошка с темными полосками. Она на мгновение скрылась за стволом — и тут же из-за этого ствола появился старик! Как будто кошка превратилась в старика, потому что она исчезла! Мы ее больше не видели. Только следы, кошачьи и человечьи.

И старик сразу затерялся среди деревьев, хотя лес прозрачный и видно далеко во все стороны. И странный такой старик, с бородой, одет как будто во что-то старинное.

Мы с Л. переглянулись, и я убедилась, что были и кошка, и старик, потому что Л. предположила:

— Оборотень? Леший?

А здесь становится интересно!

СКАТЕРТЬ-САМОБРАНКА

ЛИЗА вошла в ресторан, оформленный под бревенчатую избушку, и уже привычно двинулась к столику в углу… Но столика не было.

— К нам, к нам! — Алла в ярко-розовой облегающей кофточке жизнерадостно махала, привстав из-за длинного стола, за которым разместились все обитатели их коттеджа. — А мы тут решили сдвинуться, чтоб повеселее, вы ведь не против!

Весело было только ей, ее мужу — впрочем, тот скорее радовался рыбной закуске с салатами — и еще молодому человеку с хвостиком. Сестры Майские не веселились: старшая вполголоса выговаривала младшей, та с непроницаемым лицом ковыряла вилкой в тарелке. Господин Логинов — узкий, как шпага, в костюме стального цвета и без «Коммерсанта» — занимался своим бифштексом, как если бы обедал в полном одиночестве.

Лизе ничего не оставалось, как сесть на свободное место. Она заметила новое лицо — старушку, похожую на учительницу. Алла пулеметной очередью выдала сообщение, что Антонина Ивановна поправляется здесь после инсульта. Интеллигентная старушка кивнула — речь у нее еще не совсем восстановилась, — и Алла вернула застольную беседу в прежнее русло, обратившись к мужу:

— Ты, Кочубей, так и не ответил! Все подумают, что ты и есть даун.

— И ничего подобного! — задорно возразил толстяк, не переставая орудовать ножом и вилкой. Короткие брови, круглые щеки — всё подпрыгивало, помогая ему пережевывать и говорить. — Дауншифтинг — это когда устали от жизни и работу полегче ищут, или способ обойтись без нее. А у меня — просто более прагматичный подход к организации бизнеса и своей судьбы. И на кризис нечего кивать, всё было решено, когда им и не пахло! Просыпаешься утром — и понимаешь, что если выбросить из жизни девяносто процентов вещей и событий, то в ней ничего не изменится. И на фига такая жизнь? Кто кого имеет — я бизнес или бизнес меня? Ощущение, будто я опять пашу на чужого дядю! — Он повернулся к юноше с хвостиком: — Ну, ты же понимаешь?

— Да, — встрепенулся тот, — бывает. То, что делаешь, больше не прикалывает. Исчез драйв, утрачен вызов, и всё такое.

— Вот видишь, Кочубей, — поучительно вставила Алла, — у всех бывает, и в леса никто не бежит, как-то иначе справляются.

— Так я задавал вопрос специалистам — типа, а это лечится? Ответ был — нет, поскольку это не болезнь.

— А вы что скажете, господин Логинов? — Алла рискнула подключить тяжелую артиллерию.

Тот отложил вилку и отодвинул тарелку. Кочубей беспокойно поглядывал на эти приготовления. А Лизе показалось, что большие глаза на узком лице способны смотреть одновременно в разные стороны, как у рыбы. И что говорит поэтому господин Логинов не Кочубеям, а всему лесному сообществу, налево и направо.

— Все эти наблюдения могут поразить неокрепшие умы своей новизной, — начал он как будто без иронии. — Про кризисы, и среднего возраста, и экономические, вслух не будем — просто неприлично. В любые времена есть люди, похожие на трубу — много всасывают и много выбрасывают, а по истечении лет проясняется, что в сухом остатке ничего нет. Это в самом деле не болезнь, а диагноз, и лекарства известны. Разменять старую жену под сорок на две по двадцать. Наклеить новые обои. Экстремальные виды спорта. Фитнес. Поход за молодостью и красотой. Хобби — обычные и необычные. Мистика и эзотерика. А также — алкоголь и кокаин. Что касается бегства из матрицы в провинцию или под пальмы, так у многих эта мечта — одна из базовых. Должно быть, из глубокого детства — Чунга-Чанга, синий небосвод. И избавиться от идеи с таким уровнем обаяния не получится, она всегда есть где-то фоном у большинства.

Лиза с удивлением начинала понимать, что речь идет о смысле жизни. Надо же. А казалось, собрались те, кто уже должны бы справиться с поиском. А тут по старинке решают вечные русские вопросы, сосредоточившись на «что делать?».

Все молча ждали, как будет обижаться Кочубей, особенно на трубу, но тот благодушно отмахнулся:

— Да это вы опять про дауншифтинг, когда смываются от ответственности. Говорю же — не мой случай. Там люди сознательно идут на понижение уровня жизни и всё такое, а я, наоборот, ищу лучший вариант.

— Так это одно и то же, — вмешалась Аллочка. — Завез нас черте куда! Бросить квартиру в Москве, бросить бизнес, который еще не развалился! У других вон разваливается, а они не бросают! А вы, господин Логинов, что могли бы предложить, когда всё так запущено? Кроме кокаина и двух новых жен? — кокетливо добавила она, поглядывая на Ольгу и Лизу.

Кочубей перехватил ее взгляд и довольно засмеялся. А господин Логинов снова вынужден был отвлечься от обеда:

— Бессмысленно уезжать в Дахаб или в захолустный Белогорск. Там смысла не больше, чем в Москве. Более того, там его нет. Смысл только внутри вас, вне зависимости от того, где вы находитесь. Хотя от перемещений не стоит удерживаться, — обратился он, наконец, к самому Кочубею. — Более чем вероятно, что по дороге вы найдете массу других смыслов, и жизненная задача перестанет пониматься как бегство от реальности и подпальмойлежание.

— Да дались вам эти пальмы! — Кочубей взмахнул руками, как крыльями.

«А мне-то зачем эта пародия на общение?» — очнулась Лиза. Более разношерстное и неподходящее общество трудно было представить, хотя, собираясь сюда, она не представляла никакого.

— Вы — Филипп Шницер? — наклонилась к молодому человеку девушка-менеджер с удивленными глазами. — Подойдите к городскому телефону. Наверное, на мобильник сигнал не идет — у нас это часто бывает, деревья высокие.

Лиза проводила взглядом оборванца. Какое совпадение — и фамилия, совсем редкая, и имя, не такое уж распространенное…

Тем временем интеллигентная старушка хвалила Мишутку, который прекрасно умеет вести себя за столом — Аллочка расцвела, — и поинтересовалась, всегда ли Васенька такой молчаливый. И правда, старший мальчик Кочубеев не проронил ни слова. И в коттедже его не было слышно — Алла не обманула.

— Ах, Антонина Ивановна, — с нервным смешком ответила Алла, — да он же вообще не говорит! Ну, то есть, он у нас не разговаривает. Я не думаю, что это аутизм или какая-то отсталость — на телевизор же он реагирует и взрослые разговоры слушает. Ни фига эти врачи не понимают! Я ничего вразумительного еще от них не услышала! И потом, он же начинал говорить, в годик, как все. А потом замолчал. Мы уже всё перепробовали: гипноз, купание с дельфинами…

— Может, его что-нибудь напугало? — со знанием дела предположила Ольга. — Вот Тата у нас тоже девочка со странностями. — Лиза заметила, как младшая сестра метнула на старшую яростный взгляд. А та заливалась: — Я думаю, на нее наша семейная неразбериха плохо влияет. Хотя это я бы должна пострадать — это же я пережила развод отца с моей мамой, и его женитьбу на ее матери, и то, что он много лет жил на две семьи. Тем не менее, со мной всё нормально! — гордо завершила она.

— Конечно, он мог напугаться, — вздохнула Алла, — когда Кочубей был на подъеме, на него столько раз наезжали. Мы столько пережили! Один раз на пикник выехали, а тут подваливают настоящие бандюки, вы не представляете! Ничего они нам не сделали, так, пригрозили-попугали, но много ли ребенку надо? Возможно, отложилось где-то в подсознании, блокировались какие-нибудь нервные центры, я не знаю. Никто не знает… А может, он тогда ничего и не заметил, совсем еще маленький был, а я только накручиваю. Может, другое что-нибудь. А ему ведь скоро семь! Вот вы, Антонина Ивановна, учительница, вы меня поймете — он с детьми не играет, на вопросы не реагирует. И куда его такого, не в школу же для дураков!

Антонина Ивановна грустно смотрела на мальчика — она знала, каково быть бессловесным.

tatyana_krasnova_sovremennaya_zhenskaya_prozaОльга и Таня перебрасывались ненавидящими взглядами.

Господин Логинов с отсутствующим видом допивал чай.

Лиза машинально сворачивала фигурку кошки из фольги — из фантика от конфеты. И вдруг заметила, что Вася наблюдает: вот под ее пальцами появляются уши, вот мордочка, потом небольшой плоский фантик превращается в объемное гибкое кошачье туловище, потом его хватает еще на лапки и длинный хвост… Лиза поставила фигурку перед мальчиком на край стола. Алла всплеснула руками:

— Ах, Лиза, какая прелесть! Смотри, Мишенька, смотри, маленький! Киса, мяу! Держи, только осторожненько! Ну вот, ну что же ты!

Конечно, фигурка из фантика тут же превратилась в бесформенный комок.

— Я еще сделаю, — заверила Лиза и показала Васе под столом еще один фантик. Тот поднял на нее глаза, и она остолбенела — такие это были прекрасные задумчивые глаза, полные бесконечно грустного, недетского понимания. Такой нездешний взгляд она видела разве что на портрете молодого поэта Жуковского — кстати, тоже Василия.

В школу для дураков?!

Сдвигать столы и веселиться?!

Смысл жизни разыскивать?!

— Ах, Лиза, я ведь сказала — он совсем ни на что не реагирует! — проговорила Алла, уводя сына одеваться.

Логинов заметил вслед Кочубеям:

— Не стоит им быть такими беспечными и совмещать старшего с младшим. Ущербные люди не безобидны.

— Какие? — переспросила Лиза.

— Ущербные, — спокойно повторил господин Логинов. — Они всегда завидуют нормальным и, независимо от возраста, могут быть опасны. Поэтому я говорю: не стоит подпускать старшего к малышу. Хоть один нормальный, компенсация родителям.

Лиза растерялась. Что же он за чудовище?

Вдруг навстречу ей энергично шагнула маленькая женщина, похожая на серую мышку: короткие пепельные волосы, серый пуховый свитер:

— Лиза! Ты здесь? А когда приехала? Дома уже была?

— Как раз собираюсь, — отвечала еще больше растерявшаяся Лиза.

— Ну так давай я тебя подвезу. Дмитрий Сергеевич, добрый день, не сразу вас заметила. Ну, мы с вами в офисе увидимся, — обернулась серенькая женщина уже с порога.

МЫШКА-НОРУШКА

ЛИЗЕ был знаком каждый поворот, а потом — каждая улица Белогорска, потому что это были родные места. Здесь прошла вся ее жизнь, кроме студенческих лет в Москве.

Двоюродная сестра Света, сидевшая за рулем, и ее муж, Аркадий Королёв, владели в районе целой империей, или, как ее еще называли, королевством — сетью продуктовых магазинов, кафе, колбасным заводом.

Общение с кузиной давно свелось к телефонным поздравлениям с праздниками. Света всегда умела ценить свое и чужое время и изложила, как дела, в трех словах — «годовой отчет» и «проверка» — тем более что Лизе, тоже бухгалтеру, больше и не было нужно.

— Ой, Лиз, совсем зашиваемся! Может, Логинов, аудитор, поможет разрулить. Спасибо, что приехал, Новый год себе согласился испортить. Я его и поселила в «Сказке» — пускай живет с комфортом. А ты-то как там оказалась?

— Нашла в интернете, — пожала плечами Лиза. — Хотелось что-нибудь в наших местах.

— Могла бы хоть спросить, — смеялась Света. — «Лесная сказка» — наша, не поняла, что ли? Королёв купил — отдавали почти даром. Кто же знал, что грянет этот кризис и людям станет не до отдыха. Главное, купил на меня, и я теперь вынуждена заниматься — ведь приличного управляющего где возьмешь? Там же, где честных бухгалтеров?

— На сайте написано «Аквитэль-клаб» — я и не сообразила, что это старая «Лесная сказка». Ну какой это клаб? По-моему, на всякие там «Миллениум», «Труляля-клаб», «Прибамбас-плюс» западали во времена малиновых пиджаков. Оставила бы, как было…

— Да это девчонка-менеджер придумала, тоже чудачка…

— И библии в тумбочках — тоже она? Кажется, они из гуманитарной помощи начала девяностых. А аниматор сегодня снегокаты нахваливала…

Света, не обижаясь, снова смеялась.

— Говорю же, нормального человека найти невозможно! А мне только «Сказки» не хватало для полного счастья. Коттеджи пустуют — убытки одни…

Свете хватило бы и дома хлопот с тремя детьми: сын-первоклассник, младший, родившийся прошлой зимой, да еще приемная девочка — дочь мужа от до-семейных похождений.

Это был целый сентиментальный роман: в один прекрасный день в Белогорске появилась старушка с ребенком, она ходила по улицам и разыскивала Аркадия, который некогда осчастливил ее дочь и исчез. Проблема заключалась в том, что мать девочки умерла, старушка боялась, что с ней в любой момент случится то же самое и внучка останется совсем одна.

Ничего удивительного, если бы после подобных открытий вверх тормашками полетели и незваные гости, и грешный муж, — но Лизина кузина оставила всех при себе, взвалив на себя чужого ребенка и чужую больную старушку.[1] Лиза их еще не видела, но тут же догадалась:

— Антонина Ивановна? Та самая?

— Та самая, — энергично закивала Света. — Слушай, давай заскочим на рынок — мне надо ей чернослива купить. В наших магазинах есть, но не такой. Да что же я у тебя-то не спрошу, как дела?

Но вопрос повис — Света придирчиво выбирала чернослив, который должен был быть и крупным, и мясистым, и узбекским. Лиза повеселела, узнавая свою двоюродную сестру, убежденную в том, что достойна только самого лучшего. А когда настал момент расплаты, Лиза вообще забыла обо всем — такое это было зрелище.

— Кило двести, — говорил торговец.

— Один килограмм сто пятьдесят два грамма, — поправляла Света.

— Сдача — десять рублей, — сообщал торговец.

— Десять рублей пятьдесят восемь копеек, — парировала Света.

Кузина была человек-калькулятор. Она мгновенно делала в уме любые вычисления — казалось, в ее ясных серых глазах мелькают вереницы крошечных циферок.

— Пятьдесят восемь копеек, — требовательно повторяла Света, пока кавказец, не спуская с нее потрясенного взора, на ощупь отсчитывал гроши.

— Ну что тебе толку от этих копеек, — смеялась Лиза, — ты его весы видела? Ведь наверняка обвесил.

— Обвесил — но не обсчитал, — отрезала Света победоносно.

Лиза же придерживалась теории равновесия: обсчитают в магазине — а следом кто-нибудь забытый долг вернет, найдешь на дороге рубль — и сразу тебя в магазине на рубль обсчитают. В природе есть определенный баланс, и она его тут же выравнивает.

— Нет уж, я сама всё выровняю, — не соглашалась Света. — Буду я еще дожидаться.

В этом можно было не сомневаться: в ней, маленькой и пушистой, заложен такой заряд энергии, что хватит с избытком на всех членов семьи, и сколько бы их ни прирастало, у всех будет самый лучший чернослив. И прущая эта почти видимая энергия была не агрессивной, а обаятельной, потому что сама Света была маленькой и пушистой.

— Лиз, так как твои дела, как работа? — спохватилась Света, когда они отъехали от рынка, и Лиза тоже спохватилась:

— Свет, высади меня прямо здесь.

— Тебе же в «зефир», — удивилась та. «Зефиром» в народе назывался дом Лизиных родителей.

— Они еще на работе. Я пока к Ане зайду, — быстро придумала Лиза.

МАЛЬЧИК-С-ПАЛЬЧИК

ЛИЗА подождала, когда Светина машина исчезнет из виду, чтобы сразу вернуться в дом отдыха. Но тут на нее налетел Егор, краснощекий восьмилетний племянник.

— Ли-иза!

Лиза подивилась, как идет по жизни этот маленький мужчина — не скрывая ни мыслей, ни чувств — с открытым забралом. Он так ей радовался, что пришлось отправиться в гости. С Егоркой было легко и весело. Они и еду разогрели, и уроки выучили, когда с работы вернулась Аня, Лизина сестра. Она возникла в прихожей, «дыша духами и туманами» — о ней всегда хотелось так сказать. Такая же тонкая и гибкая, как Лиза, с такими же длинными, свободно сбегающими русыми волосами, она казалась более хрупкой и почти прозрачной. А серые большие глаза и вправду затуманены — будто бы она всё еще в своем музее, бывшей Благовещенской усадьбе, полной старинных картин и неясных теней.

— Лиза! — воскликнула она, заметив белую шубку на вешалке. — Что же ты не позвонила?

И в этом возгласе было едва уловимое недовольство тем, что кто-то — пусть даже сестра — появился без стука в ее пространстве-только-для-троих — сына, мужа и ее самой, — и немедленное раскаяние в этом недовольстве. Которое выразилось в чуть-чуть преувеличенном угощении чаем.

— Попили уже? Ну так я себе налью. Такой ненормальный этот пыльный мороз. А что вы читаете? Ну, Лиза в своем репертуаре!

Им попался английский рассказик, где кондуктор с пассажирами, подсчитывая сдачу, запутались в пенсах и шиллингах. Угораздило же наткнуться на эти шиллинги — на «этот репертуар».

С детства обе сестры читали что-нибудь друг за другом, и как-то набрели на «Утраченные иллюзии». Лиза отметила безукоризненность бухгалтерских построений и финансовых операций. «И это всё, что ты увидела у Бальзака?» — расширила сестра свои туманные глаза. И Лиза растерялась, потому что, во-первых, это быtatyana_krasnova_sovremennaya_zhenskaya_prozaло не всё, а во-вторых, то, что она видела, объяснить было решительно невозможно.

Ясность и правильность божьего мира, выраженная в числах и в законах, которым они подчинялись, не шла ни в какое сравнение с полнейшей путаницей, с дебрями, в которые люди умудрялись превратить этот мир, натащив в него и густо намешав лицемерие, бестолковщину, зависть — так, что бесполезно разбираться, кто прав и кто чего на самом деле хочет. В математике же дважды два и пифагоровы штаны давали свой постоянный честный результат независимо от обстоятельств и настроений — и Лиза любила математику, как любят то, что дается без усилий и понимается без объяснений. Считать правильно было так же легко, как писать грамотно — и она не понимала, почему для Ани это не просто неинтересно, но нескрываемо низменно. Ведь сам процесс расчетов пролетает незаметно, свернуто, не имея ничего общего с эмоциями Коробочки или Скупого Рыцаря.

А лекции в Финансовой академии, которую она окончила, вообще были похожи на авантюрный роман. История экономики состояла из волшебных превращений: бумажка приравнивалась к настоящему золоту, а потом и вовсе делалась виртуальной — и весь мир всерьез играл по этим сказочным правилам, и люди гибли не за металл, а за его призрак. Всё это требовало куда больше фантазии, чем художественная литература. Самым же абсурдным было то, что логически стройное математическое царство должно, как джин из кувшина, обслуживать эти хаос и вымысел…

Но для Ани хаосом, дебрями и путаницей была как раз математика. Сестра органически не могла увидеть красоту цифр и интерес находила как раз в дисгармонии мира, выраженной чем запутаннее, символичнее, сюрреалистичнее и так далее — тем понятнее и ближе.

— И вы, конечно, уже пересчитали им правильно сдачу? — с незаметно-добродушной насмешкой поинтересовалась Аня, снимая электрический чайник, ревущий, как ракета на старте, пытаясь греть об его бока озябшие ладони и тут же их отдергивая.

— Как раз собирались. Мамочка! А еще мне Лиза загадала такую задачку, про книжного червяка — знаешь? — с жаром сообщил Егор.

— Ну, откуда же мне знать, — и Аня великодушно приготовилась слушать, грея руки теперь уже о большой бокал с чаем.

Лиза попыталась отвлечь племянника, но тот уже захлебывался:

— Книжный червяк залез в Пушкина! На полке стояло восемь томов, по два сантиметра каждый! Толщина обложки — два миллиметра! И он прогрыз весь первый том! Какой путь ему осталось прогрызть? — и замер в предвкушении.

Нет, лучше было все-таки уехать, а потом сделать дежурный поздравительный звонок, поняла Лиза, глядя, как Аня, стараясь не показывать раздражения, начинает умножать два сантиметра на семь еще целых томов, прибавлять толщину обложек.

— Неправильно! — торжествовал Егорка. — Не надо ничего считать! Тома стоят слева направо, первый том всегда с краю, а червяк же грыз с первой страницы до последней! Справа налево! И дальше книжек нет, они все с другой стороны!

— Молодец, не забудь потом папе задать эту задачку, — перевела стрелки Аня. — Ой, Лиз, ты куда? Мы совсем и не поговорили… Постой! А с Димой вы не помирились? Ну, куда ты бежишь?

— Лиза, привет! — Вадим, Анин муж, распахнувший дверь, в первый момент был не совсем приятно удивлен — точно так же, как и Аня.

Всё по-прежнему, подумала Лиза. Так же, как Света — вся в хлопотах о своем королевстве, так и Аня с Вадимом — полностью в уединении своей маленькой семьи. И это постоянство почему-то приятно — как приятно постоянство вообще. Наверное, иной ход событий и воспринимался бы как аномальный, как отсутствие снега зимой.

— Так что же Дима? — тревожилась Аня, выходя следом. — Послушай, может, надо о нем поговорить? Может, ты жалеешь, что всё так вышло?

— Не о чем говорить. Не было ни одного дня, когда бы я не радовалась, что ушла от Димы.

ПРИНЦЕССА НА ГОРОШИНЕ

НИЧЕГО плохого в Диме не было. Он вообще не изменился с тех пор, как они познакомились и решили вместе снять квартиру. Дима оставался всё таким же приветливым и немного рассеянным, всегда в благодушном настроении. Они продолжали проводить вместе выходные, ходить в гости к общим друзьям, ездить в Белогорск — но во всем этом появился непонятный чуждый привкус — а чего именно, Лиза до сих пор не могла ясно обозначить. Фальши? Натянутости? Игры в порядочную, хорошую пару?

«Может, два бухгалтера — слишком много на одну семью? — предполагала потом Аня, сочувствуя сестре и точно так же ничего не понимая. — И на работе, и дома вместе — вы вообще друг от друга не отдыхали…»

Но общая профессия сказывалась на их почти семейной жизни разве что расходной тетрадкой. Работали они в одной строительной фирме, но в разных отделах, и в течение дня не виделись. А вести тетрадь для записи расходов Дима предложил сразу, хотя тратили они по-прежнему каждый из своего кошелька, только продукты на неделю покупали вместе. «Для порядочка, чтобы потом не ахать, куда деньги летят, — пояснил Дима, — а заглянуть — и тут же вспомнить, куда. Удобная штука, я и для себя всегда вел». И хотя смешно было вписывать «прокладки — две упаковки» или «подарок Диме на 23 февраля», Лиза прилежно и уже привычно вписывала, и это ее мало напрягало. Так же, как бытовые дела — много ли надо для двоих.

Лиза ловила себя на странном ожидании: пусть это всё поскорее пройдет и начнется настоящее. Только что? И что ненастоящего в этом течении жизни, которое она всё время словно подгоняет? В добротном, обдуманном гражданском браке, который должен завершиться походом в ЗАГС? Чего ей не хватает? Странно, но ей не хватало самого Димы. Который засыпал и просыпался рядом, вместе с ней ел, ехал на работу и с работы и постоянно был перед глазами. Он был — но как-то параллельно. И если ее, Лизу, вычесть, он будет так же жить и делать то же самое, только дежурными репликами обмениваться с кем-нибудь еще.

Запаниковав от осознания собственной необязательности, Лиза призывала на защиту здравый смысл: да ведь ее же Дима выбрал, а не кого-нибудь еще. И ее не нет, она есть! И потом, люди должны иметь свое личное, недоступное для остальных пространство, личное время, нельзя поглощать друг друга целиком.

И всё же эта жизнь словно подделывалась под реальность. Лиза с нарастающей тревогой ощущала, что это она сама лишилась пространства личности, и все любимые занятия — чтение, походы на природу, прогулки по Москве — выцвели, и то, что раньше ей давал целый мир, она теперь хотела получать только от Димы. Который занимался своими делами и, как любой живой человек, мог уделить своей девушке только свободное от этих дел время.

А Дима оставался всё таким же приветливым, добродушным. Его вполне устраивало то, что есть. Похоже, ровное течение дней, состоящее из цепочки привычек, было для него стабильностью, и именно ее он ждал от совместной жизни. Он, в свою очередь, не хотел от Лизы чего-то большего. Придраться было не к чему.

Но Лиза во всем начинала видеть подвох. Если он не с ней, даже когда с ней, почему она должна быть уверена в нем, когда он уходит из поля зрения? Он не родился с ее появлением, у него была целая отдельная жизнь, из которой ей известен только краешек. Москва — его родной город, где вполне вероятны другие маршруты и цели, о которых необязательно ей сообщать. А постоянная рассеянность во взгляде — обращенном на нее, Лизу, — может быть оборотной стороной сосредоточенности на более важных вещах… работе… карьере… еще чем-то? ком-то? В эту субботу он помогает строить дачу начальнику отдела, в прошлое воскресенье ходил на мальчишник, потому что там был какой-то полезный человек. А что на самом деле могло быть до, после или вместо дачи и мальчишника? Об этом можно просто-напросто никогда не узнать, оставаясь заводной куклой, которая киснет над расходной тетрадкой и пережевывает вот эти, одни и те же, почти бредовые мысли.

И Лиза, не веря, что она это делает, проверяла Димины карманы на предмет записок или других улик — чего-нибудь, что сможет ей объяснить происходящее. Быстро просматривала Димин мобильник — незнакомые номера и эсэмэски, — с отвращением осознавая, что она теперь сама себе — такая, шарящая по карманам в поисках истины, — не нужна. И что себя в двух лицах — истеричной, непонятно чего хотящей Лизы-при-Диме, и настоящей Лизы, взирающей на первую с ужасом, — долго не выдержит. И никакой законный брак тут дела не поправит.

Лиза понимала, что должна сама, и как можно скорее, разогнать этот морок, прежде всего не сидеть в одиночестве, как в ловушке, — и шла на любимые улицы, один вид которых раньше и приподнимал над повседневностью, и мирил с ней. Но морок не проходил — она двигалась механически, погруженная всё в ту же отъединенность и пустоту, не обращая внимания ни на афиши новых фильмов, ни на витрины, ни на красные светофоры.

Странно, а раньше то и дело встречались нечаянные радости вроде крохотного скверика, или фонтана, или разузоренного терема, который оказывался Юсуповским дворцом, и какая-нибудь старушка с коляской начинала рассказывать о нем всякие интересные вещи… Как это могло ее так захватывать? Вот сейчас она спокойно идет мимо причудливого дома, похожего на творение сумасшедшего кондитера, и ей всё равно, кто в нем жил… И тут же вздрагивала: да ведь это как раз ненормально! Как же вернуться в свой мир, если он ее из себя исключил, к себе самой — настоящей?

«Мы задумали загородный дом покупать, — позвонила ей тогда Света. — Приезжай на смотрины». И Лиза уже в электричке поняла, что едет в Белогорск, так и не сказав об этом Диме, который опять строит карьеру на даче начальника. До последней минуты она не была уверена, что захочет поехать, потом всё собиралась ему позвонить — и вот теперь просто едет. И вдруг ее охватил такой восторг оттого, что Дима ничего не знает и, если она захочет, и не узнает, — словно Лиза ехала не к родным, а по меньшей мере к любовнику.

Деревья за окном вдруг оказались живыми и красивыми, книжка в сумке, взятая просто так — невероятно интересной. На станции продавали пончики с первозданным вкусом сахарной пудры, посыпанной щедро, как в детстве. Лиза стояла с бумажным пакетом в руках и так же щедро разбрасывала куски счастья столпившимся голубям.

Мир обрел смысл только оттого, что она ушла из-под контроля Димы, и он не мог достать ее ни звонками, ни мыслями о том, где она сейчас и что делает! Она стала счастлива, когда они исчезли друг для друга! Она вырвалась!

Неужели для того, чтобы перестать быть несчастной, ей нужно избавиться от «семейного счастья»? Пусть причина ее мучений необъяснима, ненормальна и неуважительна с точки зрения здравого смысла, но сами-то мучения настоящие — зачем же они нужны?

Лиза всегда была хорошей ученицей, потом примерной студенткой, потом перспективным молодым специалистом, и привыкла к тому, что каждая ипостась — сестры, дочери, подруги — открывает в ней положительные качества — так зачем ей роль, проявляющая то отрицательное, мерзкое и низменное, что в ней, оказывается, есть? А Дима ни в чем не виноват, это у нее завышенные требования, которых она даже не в состоянии сформулировать. Значит, надо найти силы сознаться себе в поражении, в том, что семейные и вообще партнерские отношения с мужчинами — не для нее. Нельзя, наверное, быть одинаково успешной во всем.

«Не понимаю, что я делал не так, — недоумевал Дима, услышав, что Лиза переезжает. — По-моему, всё у нас нормально. Может, ты просто устала? Мы могли бы, конечно, домработницу нанять на раз в неделю, но тогда с отпуском придется поджаться, сама понимаешь…»

Как она на самом деле чудовищно устала, Лиза поняла, оставшись, наконец, одна. Когда каждое утро вдруг оказывалось, что ничего не надо ждать, а можно просто жить — и сразу подхватывала волна радости, как тогда, в электричке.

«Пылесос можешь забрать, а кофемолку, телевизор и магнитолу я покупал, это записано», — и Дима показывал тетрадку, раскрытую в нужном месте.

«Не надо, я ничего не буду забирать. — И, по неизжитой еще привычке отчитываться, Лиза объясняла: — Великанов из нашего отдела уезжает на Гоа и ищет подходящего жильца в свою квартиру. Там всё есть, и пылесос, и кофемолка».

Лиза не любила обсуждать свое решение с родными, которые сразу начинали вставать на ее сторону и отыскивать в Диме всяческие недостатки. Этого совершенно не требовалось, это ужасно тяготило, но ни мама, ни Аня слышать не хотели о том, что их Лиза может быть в чем-то виновата: она непременно должна быть во всем права, она жертва, с ней обошлись несправедливо — как же иначе? Аня до сих пор никак не успокоится, и ее первый вопрос — о Диме, так же, как у Светы — о работе.

А может, и вправду жаль, что «всё так вышло»? Лиза даже приостановилась, переходя дорогу: чувство сожаления стояло комком в горле. Только Дима тут ни при чем. Тогда что? Может, зависть, что у Светы есть королевство, а у Ани — гнездышко? Но она же знает, что ей ни к чему ни то, ни другое. Лиза продолжала доискиваться, дав себе команду: не врать, не притворяться — незачем.

И даже напрягаться не пришлось, это оказалось на поверхности: было жаль, что ни одна из сестер не спросила, как она сама, Лиза. Не как дела, или работа, или бойфренд… Боже мой, до чего наивно! Какой обиженный ребенок всё еще сидит внутри!

Лиза прибавила шагу. Впереди, за большими старыми деревьями, показался родной дом, куда она, планируя лесной отдых, заглядывать не собиралась. Но теперь ее видели и Света, и Аня — значит, придется зайти, хотя бы для галочки.

В НЕКОТОРОМ ЦАРСТВЕ, В НЕКОТОРОМ ГОСУДАРСТВЕ

ТОЛКНУЛА дверь — не заперто. Лиза громко позвала родителей, заглянула в комнаты, на кухню — никого. Обычное дело. Запирать, выйдя с мусорным ведром, в магазин или на минуту к соседям, у них не считается нужным.

На серванте сиротливо застыли фарфоровая балеринка, стеклянный шар, в котором, если его встряхнуть, идет снег, олененок с тонкими ножками, лающая собака — старые друзья, составлявшие компанию маленькой Лизе, когда она оставалась дома одна.

И это было куда лучше, чем отбывание времени в детском саду. Даже школа потом не воспринималась с таким ужасом. Наверное, потому что там полдня — и свобода. А тут — заточение на целый длинный день, заранее вычеркнутый из жизни, в заведении с обманно сладеньким названием «садик». Первое понимание того, что такое свобода, пришло именно там, и тогда же Лиза уяснила, что свобода — это самое дорогое. Но неизбежными, как невкусные каши и неуклюжее пальто зимой, были коридор с запахом казенной еды из огромной кастрюли, ступеньки, ведущие в группу, спина уходящей мамы в окне…

И почему так тошно заниматься с воспитательницей — чем угодно, даже слушать, как она книжку читает, если то же самое так интересно дома — игрушки, книги, музыка, пластинки со сказками? Только осмысленно и не строем. Почему ее не могут оставить в покое, то есть дома? Лиза бы всё точно так же выполняла… В садике почему-то все носятся и орут, и в группе, и на прогулке, и замолкают, только когда их начинают чем-нибудь занимать. А ее не надо занимать. Когда все уходят из дома, там поселяется особенная, никому не видимая жизнь, вроде той, что таится в полукруглом чердачном окне в доме напротив, за решетчатыми ставнями, откуда вылетают голуби.

Лиза устраивалась прямо на полу перед заветной дверцей в серванте — на полках с сокровищами лежали семейные фотоальбомы, мамины альбомы «Дрезденская галерея» и «Прага» — мама там была, значки и разные штучки из ее поездок, ракушка с окошком, за которым — объемная фотография, вся их семья на Черном море. Всё это были не просто вещи — они вмещали в себя истории, которые дремали и ждали Лизу. И даже в семейных снимках жили совершенно почему-то другие истории, о совершенно другой, счастливой семье. В мире, изображенном на них, происходили другие события — их можно было смотреть, словно кино, листая страницу за страницей.

Картины в «Дрезденской галерее» делились на захлопнутые в самих себе — и свободные. Какого-нибудь утыканного стрелами Святого Себастиана с полуоткрытым ртом и закатившимися глазами надо было только поскорей перелистнуть. Ничего не могло произойти и на картинах Рубенса, кроме того, что Рубенс уже изобразил, — настолько он загромоздил их телами. А вот среди перистых деревьев и заманчивых руин оставалось пространство для Лизы. В прозрачных, выметенных голландских комнатах Вермеера и люди нисколько не мешали — какая-нибудь девушка, читающая письмо у окна. И вещи вокруг, метла или корзина, или блюдо с фруктами, тоже жили своей тихой осмысленной жизнью, и тоже не мешали — Лиза бродила там сколько угодно.

Книги занимали всю стену от пола до потолка, и если за ними неотрывно наблюдать — разноцветные корешки сами начинали присматриваться к Лизе. К некоторым рука никогда не тянулась, а к некоторым тянулась сама собой — тем самым, с пушистыми уголками, которые можно перечитывать до бесконечности… Правда, позже пришло открытие: никакие могли через время оказаться теми самыми — как будто сами знали, в какую пору к ней прийти и сбросить лягушачью кожу. А еще книги сами собой открывались на том месте, которое и стоило прочесть.

И одни на ощупь найденные мысли тянули за собой другие мысли, одни книги — другие книги. В то время как в школе вместо свободы поиска навязывался механический набор разрозненных знаний, каким-то образом сопоставимый с бестолковой беготней на переменах. Набор этот рос год от года, но так и не приводил к ощущению целостного познания живого мира, только длилось ожидание, что вот-вот, еще несколько штучек — и эти стеклышки соберутся в волшебный узор, как в калейдоскопе…

— Лиза?! Да как же ты не предупредила? Я бы торт купила, только что из магазина иду!

— Привет, дочка! Ничего, я баранки купил! Сейчас чаю будем…

— Да кому нужны твои баранки! Лиза терпеть не может баранки, за столько лет запомнить не мог?

— Как это терпеть не может? Я прекрасно знаю, что Лиза всегда ест баранки! И всегда ела!

— Это Аня — баранки, тоже мне отец! А Лиза — пряники! Зачем тебе вообще покупать эту сушнину, не понимаю — чтобы вставные зубы сломать и снова деньги платить? Лиза, идем же на кухню! Сейчас я чайник поставлю.

— А мой — уже кипит!

— Да что толку в твоих чаях! Человек с мороза, надо накормить нормальным ужином!

Чайников было два, мамин и папин. Телевизоров — тоже два: папа смотрел в своей комнате бесконечные новости, а мама в своей — сериалы и «говорящие головы». Готовили они тоже каждый своё, поскольку мама давно уже питалась правильно, без куриной кожи и сливочного масла, а папа все это ел принципиально и в больших количествах, и гордился хорошими анализами. Никакого холестерина! Работали оба в Белогорском НИИ, и на работу ходили по разным сторонам улицы. Впрочем, и раньше в их почтовый ящик клали две совершенно одинаковые газеты — две «Правды»: будто бы в парткоме заставляли подписываться обоих…

Лиза встряхнула стеклянный шар и устроила метель над маленькими домиками и игрушечным лесом, ожидая, когда родители замолчат. Но конца этому могло не быть вообще, а мог покатиться снежный ком упреков и воспоминаний о доисторических грехах, о неправильных родственниках. Надо было оставить записку — и скорее за дверь. Теперь же эта бессмыслица — носятся и орут — как в садике, как во внешней чуждой жизни — притащена в дом, со всеми его тайными сокровищами и тенями на занавесках, начисто сметая их вместе с выдуманной историей о счастливой семье…

Спасение пришло вместе с Аней.

— Я подумала — прибегу, посижу вместе с вами, — объяснила она, опасливо поглядывая на лица родителей. — Не умрут там Егорка с Вадимом без меня, часик потерпят.

Лиза обрадовалась. Папа торжественно провозгласил:

— Благоволите, сестра и сестра — дочери Елизавета и Анна!

Он всегда провозглашал эти поэтические строки, которые, должно быть, произвели на него впечатление в молодости.

Ужин прошел мирно, и Лиза расслабилась, и они даже вместе сели смотреть новости.

— А что же ты, Лизонька, в черном, как монашка? И украшений совсем не надеваешь? — спросила вдруг мама, а когда Лиза показала на свои серебряные кольца, махнула рукой: — Да это что! Железки! Уважающая себя женщина должна носить какую-нибудь золотинку.

— Дайте же послушать! Не слышно ничего! — взмолился папа.

— К тебе дочери пришли, а ты в ящик уткнулся! — накинулась мама. — Не можешь часу прожить без президента? Ну его, пойдемте в мою комнату. Сейчас я что-нибудь поищу…

Мамина резная шкатулка была еще одной сокровищницей. Из нее доносился запах духов — словно несколько последних, прощальных ноток зацепились за замшевую внутренность — неясные отзвуки далеких взрослых праздников, походов в гости, когда печальные дети остаются дома одни. В замшевых потемках жил кулон, который не подходил ни к какому наряду, старые обручальные кольца, одинокая сережка с розовым камешком, о судьбе которой столько раз, со всё новыми подробностями, рассказывала мама — это был ее ларец с историями…

— Так и непонятно, что же это — аметист, александрит? — говорила мама, поднося к свету серьгу с прозрачным нежно-розовым камешком. — Никто их и не носил — ни мама, ни я, ни вы. Две серьги, а какая разная судьба: одна сразу потерялась, а вторая — всегда на виду, бесполезная. Моей маме эти серьги бабушка на свадьбу подарила, а она где-то обронила одну…

Тут из соседней комнаты, из телевизора донеслось: найден неизвестный портрет кисти Леонардо — и Аня, недослушав маму, побежала смотреть.

— Как жаль, — проговорила она почти про себя, когда сюжет закончился.

— Чего именно? — не поняла присевшая рядом Лиза. — Думаешь, подделка?

— Да нет, возможно, настоящий Леонардо. Изучат, атрибутируют — и узнаем. Ничего невозможного, нашли же недавно рукописи Баха где-то на чердаке. Наверное, вообще жаль — утраченных шедевров. Об этом портрете никто не знал — и вдруг его находят. А столько известных произведений, судьба которых теряется, — и они, может быть, никогда не всплывут. Портреты Лауры и Петрарки Симона Мартини. Туринский часослов с миниатюрами Хуберта ван Эйка. Потонувший корабль с коллекцией живописи, которую заказывала Екатерина Великая. Его, может, поднимут когда-нибудь, а может, и нет. А вторую часть «Мертвых душ» уже не воскресишь. И того, что Пушкин не успел написать. Всего жаль, понимаешь?

Читать книгу далеее можно на  Ридеро.

Подписывайтесь на Морнинг. Продолжение следует всегда!

Интересная статья? Поделитесь ею, пожалуйста, с другими:
Очень смешные реальные истории о русских женщинах, их мужьях и жизни!

Комментарии в Вконтакте
Комментарии в Фейсбук