Читайте женский детектив «Узлы на простыне» онлайн

  Автор:
  425
zhenskij_detectiv_onlajn

Увлекательный женский детектив «Узлы на простыне»

Сегодня на Морнинге автор великолепных дететивов Маргарита Макарова. Историк по образованию, художник по роду деятельности, наблюдатель по характеру. Свой жизненный опыт изложила в детективах.

Больше интересных книг Олеси Оленичевой «Шахматная партия» мистика,  и Ольги Мартинес «Тихие обыватели. Опасные обыватели» юмор читайте на Морнинге.

Читаем лучший женский детектив «Узлы на простыне»

Глава 1

— Ба, ты с ума сошла?

— Ну, хватит, остановись, пока не поздно! — бабушка махнула рукой. Желтый, металлический наперсток соскочил с кончика среднего пальца и покатился мне под ноги. — Мне понятно до чего у вас дошло! Никуда ты не пойдешь!

Я лихорадочно металась по квартире. Митя позвонил полчаса назад. Он ждал меня на задворках нашего района, у автобусной остановки. Уже должен был ждать…

— Сама хоть немного соображай! — бабушка подошла ко мне. — Где он? — она посмотрела на пол. — Куда он закатился-то?

Я молча подняла дырявый металлический колпачок и со стуком положила его на стол.

— Посмотри, ну где ты собираешься тут поселить ребенка?

Большие, громоздкие очки «для дали» отправились в карман халата. На длинном бабкином носу водрузились другие. Она уставилась на меня, как будто пыталась загипнотизировать. Прямой гоголевский нос с характерной вертолетной площадкой на кончике неприязненно разрезал пространство в мою сторону. Карие, живые глаза, казавшиеся огромными сквозь оптические стекла, всасывали меня со всеми потрохами. Правильно тетка в церкви назвала их бесовскими. Бабушка читала мои мысли. Я не выдерживала ее взгляда. Никогда.

— Я что же, вообще рожать не могу? Тебе можно, вам всем можно, а мне нельзя?

Углы сломанных бровей взлетели вверх.

— Я тебе сказала — делай аборт. Некуда тут детей разводить. У меня это в голове не укладывается.

— Я люблю его, а это тебе понятно?

Я растерянно стояла посреди большой комнаты. Вторая неделя задержки. Как же я могла ошибиться в расчетах? Когда же все это случилось? Как мне сказать об этом Мите? Что он скажет? Нет, не надо в нем сомневаться, он не откажется от меня… Не откажется… Но женится ли?

— Вся твоя любовь в штанах. Если б не Митька, ты б ни одни штаны не пропустила бы. Девки — дуры, за каждой ширинкой готовы бегать. Тебе только позвонили, а ты уже подмываться в ванну бежишь!

Я с силой ударила ладонью по столу. Старые серые портняжные ножницы-великаны угрожающе вздрогнули, их железные части звякнули друг о друга. Ладонь пришлась как раз на кусочек мела, он больно врезался в кожу, рассыпался, оставив белый след.

— Что ты несешь? Какими штанами?! Чокнулась совсем! Все, хватит, я сама жить хочу! Без твоих советов! Я его с девятого класса знаю! Уже два года встречаемся! Штанами! По себе не суди!

chitajte_zhenskij_detektiv_uzly_na_prostyne_onlajnКарие глаза бабки злобно буравили меня из-за очков. Я сжала кулаки. Она отошла от меня молча и села на стол. На нем уже был раскроен и порезан материал. Этот стол крепко стоял на ногах и принадлежал еще черти какому моему предку. Одну ногу она поставила на старенький, обшарпанный стульчик. Пошарив по вороту халата и нащупав иголку, она послюнявила кончик нитки и вытянула руки, пытаясь рассмотреть ушко. Снова и снова она делала медленное движение пальцами с зажатой в них ниткой, но мокрый хвостик капризничал и не хотел проходить между раздвинутым металлом, как верблюд в рай.

— На, вдень-ка мне.

— Ба, — я механически взяла иголку и нитку. — Ты что, с ума сошла? — тоже механически повторила я.

Женится — не женится, — да какая разница! Он не откажется от ребенка! Потому что жить не может без меня! Так же, как и я без него. А бабушка… Ну, что бабушка… Не повезло ей в жизни… Так же как и матери моей. Не каждый же человек встречает в жизни свою половинку. Не каждому дано встретить любовь такую, как у меня и Митьки. И я все равно рожу. И не пойду сейчас ко врачу. Зачем? Сегодня скажу Мите, а потом будем жить вместе. Пусть тут, с бабушкой, а его квартиру будем сдавать. И я смогу потом доучиться. Я и сейчас смогу еще учиться. Ну, пропущу несколько месяцев, пока… то да се…

Больше ничего не приходило мне в голову, да и не собиралась я спорить с бабушкой. Митя ждал меня, наверняка, он ждал меня уже, а я все еще была не одета и стояла тут, вместо того, чтобы мчаться с ним по вечернему шоссе, нарядно освещенному желтым светом фонарей. Как же я любила кататься по вечерней Москве!

— Любишь кататься, люби и саночки возить! — раздражающие звуки бабкиного голоса снова завибрировали мои нервные окончания.

— Ба, я побежала, меня Митька ждет, ну ты чего? С ума сошла? — это уже был третий повтор.

— Даже не думай, тебе учиться нужно! Ни специальности, ни работы, ни денег. На что ты собираешься жить?

— У Мити есть квартира.

— На кого ты рассчитываешь? На этого прощелыгу? Да он и не женится на тебе, как только узнает, что ты беременна!

— Не говори глупости! Он любит меня!

— Где тут будет бегать маленький ребенок? Ну, где? — она посмотрела на меня поверх очков, потом взяла ткань и положила к себе на колени. Сделала первый стежок.

Наперсток посверкивал у нее на среднем пальце, издавая металлический звук при соприкосновении с иголкой. Темная шерстяная ткань свисала на стул и прикрывала пестрые тапочки с протертыми пальцами. Зеленый байковый халат был завязан сзади поясом.

— Ты сказала ему, что ты беременна?

— Нет, не твое дело, чего ты хочешь?! — мой голос сорвался в крик.

Я теряла терпение. Мне вообще не очень хотелось идти сегодня куда-то. Я предпочла бы сказать ему обо всем тут, дома. Он звал в кино. Как я скажу ему это в кино? По дороге? В машине? А может быть, после фильма? Уже выходя из машины? Бабушка по-своему восприняла мою медлительную нерешительность.

— Я хочу, чтобы ты пошла ко врачу. А не надеялась на вертихвоста. Все равно толку не будет.

— Ты хочешь, чтобы я всю жизнь прожила одна?

— Куда тебе рожать, прекрати орать, — она не отрывалась от своего занятия. — Если в голове нет — в жопе не займешь. Ты думаешь я — вечная?! Я завтра в больницу пойду. Думаешь, я так и буду сидеть и зарабатывать тебе на кавалеров?

— Что ты говоришь? — я опешила. — Каких кавалеров? У меня только один парень и он…

— Да ты же его кормишь, когда он сюда приходит. Ты думаешь, я буду кормить вас обоих? Или троих? Встань на ноги, найди работу, выучись, а потом будешь думать о ребенке, и о том, как взбить чужие яйца.

— Какие яйца? — я все еще стояла перед бабушкой, не зная, идти, или нет. Может позвонить и отменить? Или позвать его сюда? Тревога тормозила все мои действия.

— А чем вы занимаетесь, когда он приходит? Что, даже заявку не подали, а уже яйца взбили.

— Ба, как ты не понимаешь, я люблю его. Да что тебе говорить! Ты только фантики умеешь считать!

Бабушка подняла голову и посмотрела на меня как на прозрачное место.

— И зарабатывать! А ты в них только играешь! В секреты под стеклышком! Ты никуда не пойдешь. Я запрещаю тебе сегодня выходить из дома.

— Ба, я сегодня ему скажу, я должна ему сказать сегодня, ты не понимаешь!

— Что я не поминаю? Ты думаешь, я одна живу, потому что ничего не понимаю?

— А я так жить не хочу! Я не хочу одна растить ребенка, или как мать, не вылезать из чужих коек, сегодня один — завтра другой! Я не хочу, чтобы мой ребенок был безотцовщиной, как я. Вы — две неудачницы, и хотите из меня сделать такую же! Мало вам надо мной издеваться! Вы и так все сделали с матерью, чтобы я чувствовала себя невыбранной, а теперь, когда меня любят… когда мне повезло…

— Что ты кобеля нашла, которому сосешь в машине?

Я вздрогнула.

— Что значит невыбранной?

— Это когда любят мало!

— А как шлюха в машине… это выбранность? А выбрали на панели?

— Да ты просто завидуешь, это даже мне видно! Ты завидуешь! — я уже орала во весь голос, не пытаясь сдержать ни слезы, ни обиду, ни слова. — Сами вы не смогли найти мне отца, не смогли найти любовь, вас никто не любил. Потому что вы две злобные вертлявые сучки!

— Я тебе кинокамеру купила в четвертом классе! Все ждала, внучка врачом станет. Лечить меня будет! Любовь она нашла! В больницу надо идти, а она на свиданку! Ты что, думаешь — оно само рассосется?!

— Да ничего я не думаю! Сама меня отвела на исторический. А теперь три года проучилась — плохо стало?

— Да что толку от твоей истории? Каждый рассказывает по=своему — а конец — один.

— Тебе что от меня надо?

—Это моя квартира, и ты сюда больше никого не приведешь!

— Я тоже здесь прописана! — слезы катились по моим щекам, я посмотрела на круг белого циферблата на серой стенке.

— А он тебе в загсе свидание назначил? Небось, в машину опять зовет, потрахаться! Нашел дуру бесплатную, а ты и рада.

— Заткнись! — я лихорадочно открыла шкаф, что стоял у меня за спиной, и стала вытаскивать плащ. Передумав, я бросила его на диван и потянула белую куртку. В ней меня легче было узнать в темноте. Да и к черным волосам она подходила больше.

— Надо же такое выдумать! Невыбранность! Посмотрись в зеркало! Ты кого хочешь найдешь! Сама сначала человеком стань!

Зеркало. Я обернулась на большое, на стене, для бабушкиных клиенток. На меня смотрели черные глаза, расширенные от испуга. Красивая ли я? Да, конечно. Волосы, глаза, мягкие губы, точеная фигура, ноги от ушей. Так ведь и Димка был суперста.

— Не пойдешь ты! — сквозь зубы крикнула бабка. Я оглянулась и увидела, как она резко подняла у себя над головой старинные серые огромные ножницы. Они стукнули по стеклянному абажуру люстры, и звон разбитого стекла заглушил ее следующие слова. Не дожидаясь больше ничего, а хорошего тут явно было ждать нечего, я резко дернула свою куртку с вешалки. Рывок был такой сильный, что конструкция в шкафу не выдержала и деревянная палка с треском рухнула. Не оглядываясь, я выбежала из квартиры, с силой хлопнув дверью.

Тут я остановилась. Предчувствие беды замедляло шаги и действия. Чтобы немного успокоиться, я села на ступеньку лестничной клетки.

Я любила Митьку. А кто бы его не любил! Высокий, светловолосый, с голубыми глазами, с тихими нежным голосом и интонациями. Он был похож на красавцев из старых американских фильмов, по которым сходили с ума все героини этих фильмов. И я тоже сходила по Митьке с ума. Только не в кино, а в жизни. Да я все для него сделала бы. Страх заползал мне в сердце. Он застревал где-то между ребер, гулко вызвучивая удары сердца. На минуту я представила себя, одну, с ребенком на руках, со старой бабулей, подрабатывающей шитьем на заказ для толстых теток. Я –студентка третьего курса, с ребенком на руках, одна, без заработка, без специальности… Тьфу… Это бабуля так говорит… Все это ерунда. Этого я не очень боялась. Точнее, как можно бояться того, что с трудом можешь представить? С голоду что ль помру? Это были наносные, привнесенные страхи, скорее словесные, звучащие голосом бабушки, или диктора на телевидении. Мой внутренний ужас был не в этом. Подсознание вместе с сознанием сдавливали мне мозг другой картиной катастрофы. Катастрофы, которую я реально не могла представить, а тем более пережить. А вдруг он тоже скажет — на фига нам сейчас маленький? Что тогда? Страх пульсировал, ежился, давил и переворачивался внутри меня. Кого я выберу? Кого выбирать? Кулек неизвестно кого, комочек, что там, внутри меня, часть Митьки и меня. Или Митьку, моего Митьку-красавца, без которого я не могла дышать. Я закрыла глаза. Попыталась представить себя без Митьки. Нет, вру. Возник образ Митьки без меня. Он обнимал другую, трогал ее за талию, касался своими губами ее губ. Дыхание перехватило. Ужас. Я этого не переживу. Страх потерять Митьку заслонял все остальное. Глаза открылись, но та, другая, которую он обнимал только что в моих видениях, продолжала насмешливо улыбаться мне прямо в лицо.

Щелкнул замок, и в светлом проеме показалась маленькая фигура бабушки.

— Ты тут еще? — она посмотрела на меня спокойно, в руке у нее были очки. — Да иди, иди, что же думаешь, я против? Конечно, сходи, поговори с ним. Успокойся только. На вот, телефон свой забыла, а он звонил только что, — она достала нарядный, подаренный Митькой мобильник из кармана и протянула мне. — Иди, девочка, иди. Не плачь. Выживем, — она улыбнулась и погладила меня по плечу.

Постояв молча рядом, бабушка вернулась в квартиру, тихонечко прикрыв дверь. Я все еще медлила, сомневаясь идти, или нет сегодня. Может быть, отложить все до выходных? Чтобы днем спокойно дома все ему рассказать.

Я вышла из подъезда. Медленно, едва переставляя ноги, пошла к автобусной остановке.

— Митенька, Митенька, — вытирая слезы и бормоча имя как заклинание, которое как раз и поможет мне выжить и вытерпеть все это, я перестала сомневаться и думать о чем-то другом. Я двигалась как сомнамбула, не зная ни направления, ни цели. Мысль о Мите, о его прикосновениях, словах, голосе, простом звучании его тембра — это все, что существовало для меня в настоящую минуту. Мозг отключился. Я не могла ни соображать, ни вспоминать, ни планировать, полностью отдавшись ожиданию. Даже предметы я стала различать как-то расплывчато. Может быть, это были невысохшие слезы. Главное, что я двигалась, наконец, на свидание с любимым, что он ждал меня, что я смогу прикоснуться к его рукам, и потереться об его щеки. И забыть… Забыть весь этот кошмар… Все как-нибудь устроится, у всех же устраивается, чем я хуже? Все устроится само собой… Как и у всех…

Осень была теплой. Она всегда приходила теменью вечеров и острым запахов прелых, умирающих листьев. Запах этот успокаивал, как дурман, как лиственная настойка, разлитая не в стеклянные бутылочки в аптеке, а прямо в воздухе, бесплатно, пользуйся — не хочу, дыши, сколько влезет. Этот лечебный коктейль никто не отмерял капельками, или граммами, не продавал из под полы за бешенные деньги. Он обваливался прямо на людей, как дар, бесценный и неоценимый.

Влажный воздух высушил слезы. Я все еще всхлипывала и сомневалась, но целительные пары умирающей органики и шуршание листьев под ногами сделали свое дело. Вздох полной грудью вернул мне чувство правильности происходящего.

«Сейчас октябрь, — стала считать я про себя. — Сентябрь, октябрь, ноябрь декабрь, январь, — я загибала пальцы на руке, отсчитывая девять месяцев. — Май! Значит май!

Тринадцатый микрорайон Тушино представляет собой изолированный и равноудаленный от всех больших жилых массивов кусок Москвы. Несколько блочных девятиэтажек, пара кирпичных башен, школа, короче — два десятка домов, — все это было со всех сторон окружено… естественными и искусственными пространствами, не пересекаемыми для машин и людей. Раньше этот кусок называли малой землей. Теперь все без стеснения говорили о нем как о деревне. Речка Сходня и ее заросли усиливали это впечатление. Пространства промышленных предприятий, как поля, или даже леса, заборами и заграждениями придавали оттенок застенков, некой зоны, на которую простой любопытный, или гуляющий не попрется, в силу удаленности всего этого хозяйства от станции метро и больших улиц. Ближайшая из них называлась «Тупиком», а улицы внутри микрорайона просто номерами проездов, хотя проехать тут было некуда. Кто заезжал сюда через переезд, тот мог выехать отсюда только тем же путем, как Наполеон при отступлении из Москвы. Вообще, место это было историческое, хотя и не музейное. Именно тут, на этом самом холме стоял со своим знаменитым лагерем Тушинский вор в 17 веке. А уж воры умеют выбирать укромные места.

На задворках поселка была автобусная остановка, связывающая это место с цивилизацией. Тут проходила дорога, делая виток и расширяясь для небольшой стоянки машин и придорожного магазинчика. Поселок выходил сюда вслепую, задворками какого-то склада, с кучей голодных собак и неприглядными заборами, сплошь заклеенными объявлениями. Железный мостик, сконструированный молодым Эйфелем русского происхождения, сложно сочетал две канализационные трубы и узкий дощатый настил для людей, спешащих на уходящие автобусы и гулко бегущих над бурлящей внизу Сходней. Плакучие ивы нависали густым кустарником над бурливым аналогом московской «Арагви». Тем более, что грузинские вина текли тут так же бурно, как и грязные потоки этой забытой всеми очистительными сооружениями речки.

Я медленно поднялась по металлическим решетчатым ступенькам мостика. Так же медленно спустилась с другой стороны, и только теперь подняла глаза.

На остановке Дмитрия не было. Разочарованно вздохнув, я остановилась, всматриваясь в машины, стоящие у обочины. Нет, это не его. На остановке бродили какие-то мужики, наверное ехали домой с работы.

Я встала точно под фонарем и достала мобильник. Он завибрировала прямо у меня в руках. Я улыбнулась.

— Соня, сейчас я буду. Ты уже на месте? — услышала я тембр голоса, от которого у меня кружилась голова. Чуть с хрипотцой, он шуршал в трубке, как будто был рядом, и своим дыханием щекотал мне волосы за ухом.

— Да, я тут.

— Отец задержал.

— Поругался? — я смоделировала свой вариант.

— Акелла! Сейчас упадешь! Я на его машине приеду! Увидишь разницу! А свою завозил в гараж. Жди! Черный бумер, черный бумер… — весело пропел он в трубку и отключился.

Я рассмеялась. Тревожные предчувствия и горечь от разговора с бабушкой легко отступили, сладкое ожидание вытеснило все без сопротивления и остатка.

Стоять на остановке не хотелось. Я крутанулась на каблуке. На перилах мостика сидели школьники, поплевывая прямо себе под ноги. Курили. Мммм… пожалуй пойду, а то эти малолетки еще и клеиться начнут. Маленькая палатка — магазинчик всеми своими огоньками и окнами смотрела на мостик и стоянку. Я обошла этот приют последней надежды алкаша и, завернув за угол, вышла прямо к дороге. Тут не было никого, лишь редкие машины проносились мимо, спеша вырваться из замкнутого пространства дороги — отростка, петляющей среди старых гаражей и брошенных строек. Забор из серых бетонных плит — продукт завода, находящегося тут же, за ними, обрисовывал шоссе вместе с узкой полоской тротуара. Оглянувшись назад, я увидела автобус, делающий мягкий поворот и с характерным клацаньем открывающий двери. Остановка была конечной, и желтые светящиеся окна его радостно орали о наличии множества свободных мест и теплом уюте этого временного кусочка закрытого пространства.

— Что же я сейчас скажу ему? — подумал я. — Может, мы больше не будем расставаться? Может, он сегодня скажет родителям, и я не пойду, не вернусь к бабке. Только вещи забрать.

Я улыбнулась. Подняла руки и провела по волосам. Старательно накрученные еще днем, они красивыми локонами рассыпались по плечам. Уже пора ему появиться. Отвернувшись от автобуса и мужиков, неторопливо загружающихся в переднюю, антизаячью дверь, я посмотрела туда, откуда должен был приехать он. Черт возьми, на чем же он приедет? У его отца большой джип. Я не помнила какой именно марки джип, но помнила, что большой и черный. Свет фар проезжающих машин выхватывал дорогу, помогая уличным фонарям, на мгновение давая им урок и сматываясь, боясь, что их вот так же привяжут, подвесят и заставят, умирая от скуки, болтаться над одним и тем же местом.

Вдали показались новые огни. Я всматривалась, пытаясь определить марку автомобиля. Нет, это был не джип. Машина мчалась, странно вихляя и рывками меняя скорость. Она то въезжала прямо на тротуар, то снова возвращалась на шоссе. Наконец, как бы решившись, водитель взбесившегося транспорта подравнялся к забору. Он ехал прямо на меня. В какой-то момент я подумала, что стала невидимкой. Но нет, мою белую куртку вряд ли не было видно даже в таком сумрачном месте. Пьяный, — мелькнуло у меня в голове. Но теперь он ехал, не сворачивая, четко сфокусировав на мне линию своего движения. Развернувшись, я бросилась бежать к остановке и магазину, но скорости и расстояние были не равны. В отчаянной попытке ускользнуть, я прыгнула в сторону, пытаясь укрыться за одной из тумб забора. К стенке, мрачновато подумалось мне. Я оглянулась и ослепла от света фар… этот свет… Я прижалась к серому железобетону и закричала… Острая боль… Серое небо осеннего вечера упало как декорация картонного, игрушечного театра.

Глава 2

Отец звал ее Ариадна. Но она ненавидела это имя. Ариадна к доске, — так вызывали ее в первом классе. До чего же это было смешно! Учительница, видимо, тащилась от того, что произносила такое длинное имя. А когда она пожаловалась отцу — он не понял.

— Да меня же все дразнят Ниточкой.

— Не болтай глупости! Откуда первачки могут знать об Ариадне!

Но в школу он все же сходил. Кое –кто после этого стал носить ее портфель. Еще бы! У нее был самый крутой мобильник в школе! Даже физкультура стала другой, когда отец поговорил с педагогом. Вот чего она ненавидела — так это волейбол. Ну, впрочем, это теперь не важно. Она давно уже называла себя Адой, Аидой, Адкой, а для друзей — всегда была Дной.

Снег падал и падал. Под ногами была мокрая каша. Что за фигня! Зачем она притащилась в эту холодную, промозглую Москву из теплой Италии. Умерла бабушка. Ну и? Никто не поехал. Одна она — свободный человек. А ведь она должна учиться! Все деловые, им некогда. Отец занят, мать занята, сестра — на последнем месяце беременности. Никто не подумал, что она только что вошла в колею.

Бабушка умерла! Да дай бог каждому так пожить! С 1912 года! Сто лет в обед!

Ключи были у соседей! Ну, сестричка! Могла бы присылать бабке денег. Шкаф, блестящий от лака, советского периода, диванчик полуразвалившийся. Правда, квартира была просторная. Трехэтажный кирпичный дом на Фабрициуса, старый, и с высокими потоками, был вполне добротен. Ванная большая, кухня — тоже, но все это было обшарпано и убого.

Урна с прахом вполне поместилась в целлофановый пакет. Дна уныло плелась по лужам. Кроссовки явно не подходили для такой погоды. Еще не доходя до автобуса, она поняла, что выбрала не ту обувь. Ноги просигналили о мокрых участках на носке и пятке. Дна улыбнулась. А что, наверное, смешно она выглядела со стороны: черный зонтик в руке, на черном — то ли снег, то ли дождь, черное полупальто с искусственным мехом, спортивные штаны, зеленая детская шапочка. Слава богу, шапочку догадалась купить.

Снег вперемежку с водой топил ноги не спрашивая, а лишь уведомляя характерным причавкиванием.

Как ни странно — автобусы — не самолеты — в такую погоду все же ходили. Ехали по старой Волоколамке. Истра. Этот подмосковный городок был местечковым раем. Речка — о чем еще могли мечтать дачники. Автобус был почти пуст. Да и странно было бы ожидать наплыва путешественников в такую хмарь. Дна уселась в середине автобуса и внимательно уставилась в окно. А что, ведь она не была тут уже… эээ… почти двадцать лет. За окном мелькнула Москва-река. Во, понастроили. А говорят, что жилья в Москве не хватает. Красногорск уже до Москвы достал.

Город кончился… Серые, вросшие в землю избы — хоть сейчас в сувенирную обертку… Вполне в духе прошлого… или нет… даже позапрошлого века.

Дна поступила на факультет химии. Она считала, что только точные науки имеют право на существование. Ее отец владел строительным бизнесом. Ее мать руководила крупной дизайнерской фирмой. У нее в гараже, дома стоял целый парк автомобилей. Но эта убогая картинка за окном, эти серые избы с трубами, полуразвалившимися, кирпичными, с вросшими в землю окнами, с покосившимися заборами бесила ее, выводила ее из себя, как хорошего хозяина — растяпа управляющий. Наверное, такие избы были еще при Екатерине. Вот убожества! Ну почему бы им не купить обогреватели и не греться электричеством! Тупой народ!

Дна посмотрела на окно. Так и есть — узкая щель проявилась мокрым провалом для ветра и снега. Дна задвинула стекло. Автобус устрашающе мчался, почти нигде не останавливаясь и никого не подбирая по дороге. Временами даже становилось жутковато — как он скользит по такому маслу из снега и воды.

Час отделял Истру от Москвы. Недалеко. Повезло, что бабка была родом отсюда. А то пришлось бы с этим пеплом таскаться черти куда. Привокзальная площадь была огорожена шлагбаумом. Чудеса. Несколько автобусов стояли рядом с кассами. Ага, вот и такси. Однако нужно облегчиться. Выпитый с утра кофе не даст спокойно найти могилу.

Ох уж эти бабки. Их сентиментальность просто убивала. Ну не совестно ли старому человеку проситься на кладбище к мамочке? В ту деревню, где выросла и… Но раз хочет — пусть хочет.

Туалет был тут же, рядом с автобусными кассами. Вот, теперь можно и к таксистам. Кладбище на Истре… Так, рядом с Манихино. Легко было матери рассуждать там, дома, в Италии. А… ну, впрочем, Митрофанушка же не заблудился… Она посмеялась. Теперь, видимо, очередь Ариадны.

chitajte_zhenskij_detektiv_uzly_na_prostyne_onlajnМужики кивнули на первую машину. Зеленая ауди вмещала в себя бледного, даже желтого мужика, с любопытством уставившегося на загорелую толстушку при слове кладбище.

— Какое кладбище?

— Деревенское. На речке прямо должно стоять. На Истре. Там еще церквушка должна быть видна.

— Хэй! Миш, где тут кладбище?

К окошку подошел краснолицый здоровяк.

— Ну да… тут недалеко. У железной дороги. Найдешь… туда вон, — он махнул рукой в сторону.

— Ну ладно, поехали.

Машина плавно тронулась с места, и стало даже как будто тепло.

— Вы знаете, кладбище на Истре. Мне мать сказала, там поворот с Волоколамки. И потом вдоль речки.

— Да не волнуйтесь, найдем.

— Ну как! У меня урна, а вы говорите… что ж я с ней ночевать должна? Я думаю, нужно вот здесь свернуть, видите, к Истре.

Дна тыкала в мобильник, а шофер даже не смотрел на нее.

— Так не найдем же!

— Так не бывает!

Машина свернула с Волоколамки и уверенно пошла вниз, к югу.

— Смотрите, какая свалка! — зеленоватый шофер кивнул головой направо. — Горы!

Там, прямо на берегу Истры, высилась и правда гора. Величина кургана напоминала египетские пирамиды. Это было явно захоронение не простого смертного.

— А говорят, тут элитные поселки, — Дна удивленно посмотрела на свалку. Там стояли грузовики и… опорожнялись.

— Уж запретили — а все равно сваливают.

Проехали деревню.

— Вот тут, смотрите, поворот, вдоль реки, вдоль Истры нужно будет ехать.

— Куда? Налево?

— Вот, смотрите, — Дна даже подскочила. — Вот указатели. Купола и кресты! Это кладбище!

Машина послушно повернула налево. Узкая асфальтовая дорога разрезала заросли кустарников. Справа тянулась Истра. Вода темнела среди белого снега и зеленой травы. Странная осень в Москве.

— Вон оно! — снова закричала Дна.

Слева, в отдалении тянулся редкий прозрачный лес. Что-то пестрело и мельтешило в его прозрачности.

— Я туда и не проеду.

— Ну, тут подождите!

К лесу вела грунтовая дорога, заваленная снегом. Непонятно было, развезло ее под тающим снегом, или она сохраняла еще осеннюю твердость. Дна, не задумываясь, ступила на снег и не провалилась. Пять минут, и она оказалась среди могил.

— У вас хорошо получилось! — услышала она голос таксиста. Машина тихонечко ехала за ней. Вот идиот, подумала Ада, по мокрятине в кроссовках перла.

— Ну и ну, — лишь произнесла она, бросив взгляд на ухмыляющегося таксиста. Ноги уже ничего не чувствовали.

Здесь не было богатых памятников, да и кладбище было небольшое. Черные и серебристые оградки сменялись кое — где и кое-как натянутыми веревочками. Мокрые ветки кустарников и деревьев поблескивали растаявшим и капавшим снегом. Да и лесом эти заросли можно было назвать с натяжками — сплошные кусты. То тут, то там, на склизких зеленовато-коричневых прутьях, как елочные украшения, развешанные заботливой рукой декоратора, желтели засохшие и скрюченные листья. Сквозь белые, мокрые клочья снега зеленела травка. Рядом, среди кустов, мешаясь с могилами и травой, валялись сброшенные венки и мусор. За некоторыми оградками стояли скамейки и столики для уютных бесед с восставшими покойниками и обедов в теплой дружественной обстановке с потусторонним миром.

Она чуть не наступила на чью-то могилу. Черт возьми, где же прабабка? Что там мать говорила-то? Пирамидка должна стоять… Серебряная. Надеюсь, подумала Ариадна, хоть имя на ней будет. И тут она остановилась. Прямо на нее смотрели знакомые глаза. Черт возьми! Дна совсем забыла, что тетка умерла! Значит, здесь. Ну да, вот и пирамидка. Даже оградка есть. Черненькая.

Девушка оглянулась. Эх, черт, надо было цветочков что ль прикупить. На зелено-снежных могилах все еще пестрели выцветшие могильные атрибуты.

— Ну что, вы нашли, что искали? — голос шофера прозвучал неожиданно живо.

Дна тряхнула каштановыми волосами. Шапка осталась в такси. Она вытащила из пакета урну и просто открыла ее. Без эффектных движений высыпала на снег и траву бабушкин прах. Так, а урну-то куда? Не тащить же ее с собой в Москву. Ладно, оставлю тут.

Ариадна нагнулась к пирамидке. Тут тоже было изображение. Ничего себе! А прабабка-то как похожа. Мы с ней как две капли воды! Дна посмотрела на дату. 1937 год. Что может остаться от человека, зарытого в землю полвека назад? Даже больше уже. Надо же! В сорок лет умерла! Хотя! Точно! Мать вечно рассказывала, что она пережила уже свою бабку. Ну ладно, пора двигать отсюда ноги. Мокрые. А то лягу рядом, без перерыва на обед.

Дна подошла к ждавшему ее таксисту.

— А что, старое кладбище?

— Да я вообще не знал об этом кладбище! Столько времени вожу в эту деревню, а о кладбище даже не знал. Самопальное.

— А вот этого друга я знал! Работали вместе! — зеленоватый кивнул на свежую могилу.

— Ну вот, вам повезло, он уже умер, а вы даже не знаете, где кладбище!

Машина тронулась, мягко отступая от странного места.

А прабабка-то как на меня похожа. Эта мысль вертелась в голове у Ариадны. Она не знала, что должно за этим следовать, но так просто оставлять этот факт без внимания она не хотела. С этим нужно было что-то делать!

Опять привокзальная площадь. Нет… На такси домой не поеду. Жирно ему будет. Автобус нам милее. Да и денег отец дал в обрез. Думает –сорвусь опять. Дна подошла к кассам.

— Один до Тушинской.

— Вам на что?

— Что? — не поняла итальянка вопроса.

— Вам билет — на автобус? — кассирша вопросительно и серьезно смотрела в крохотное окошечко, как в амбразуру танка.

— На самолет! И ковровую дорожку к трапу. Что ж такое–то! — раздражение от мокрых, чавкающих ног вырывалось наружу вместе с нервным смешком.

Кассирша опустила глаза.

— Нет ну правда, у вас тут что, и на самолет билет можно взять? — Ада оперлась на приступочку перед окошком.

— Ну, может, вы думаете, что на поезд тут билеты продаются.

Уф… Еще оправдываются. Деревня. Что они могут знать о жизни. Сидят тут, ничего не видят, не понимают, и других за то же держат.

Всю дорогу она думала о прабабке и своей схожести с ней. «Самопальное кладбище» — вспомнила она слова таксиста. Какое странное слово. Самопальное, что это вообще значит? Стихийное? Ничейное! То есть кладбище ничейное. Что хочешь, то и делай! Ариадна ярко представила себе, как у нее на антикварном столике рядом с компьютером будет лежать склеенный, пожелтевший череп.

— Это мой череп! — она произнесла это вслух, улыбаясь, представив, как будут ржать друзья. Ребята, что сидели впереди, с удивлением посмотрели на нее.

Оставалось дело за немногим: Нужно найти, кто выкопает череп!

Москва встретила ее теменью. Она шла дворами к старому дому с убогим, грязным подъездом. Деревянная дверь, наверное, помнила еще ее детство. Она, правда, не жила тут никогда, но в гости к бабушке ходила. Давно… В другой жизни… Четырехугольник двора был пустынен. Пара фонарей не скрывала убожества подворотни. Желтый свет из притушенных двойными тряпками окон усиливал впечатление нереальности и призрачности улицы.

На углу, в проулке между домами, стояла группа подростков. Они курили. Самый невысокий из них, беленький, с коротко остриженными волосами, перебирал струны простенькой гитарки, тихим скрипучим голоском пришепетывал слова чужого шлягера. Бутылка водки шла по кругу. Вместе с пивом.

— Что, водка без пива — деньги на ветер?

— Говори, чего надо, не ветри тут, — послышался развязный хохоток.

— Дети, мне нужно покопать в одном месте. Кое-что выкопать. Завтра утром… я жду вас тут же, на этом месте с лопатам.

— Чего? — грубоватый голос прозвучал в этот раз резко.

— Кто эта шалава? — вторил ему второй. Пара плевков приземлилась на и так мокрые кроссовки Ады.

— Тебе что, тетка, идти некуда? Ускорение придать? Иди откуда шла!

— Да вы не поняли, мальчики, я вам заработать предлагаю! Мне нужно череп выкопать. Тут недалеко. Завтра утром, поехали?

Гурьба весело заржала.

— Сисястая мочалка, ты откуда упала, соска? Иди, защеканка, работай… солнце еще высоко!

— В жизни не видела таких идиотов. Им деньги предлагаешь… — девушка презрительно прищурилась.

— Слышь, эта та, что из Италии бабку хоронить приехала, — высокий, в сером капюшоне поверх куртки, снова сплюнул. Сигарета полетела в мокрый снег. Он взял бутылку и хлебнул из горла.

— Ну ты, — рыкнул он в лицо Аде, пахнув только что выпитым алкоголем. — Ты свое свиное рыло заебень в мясорубку, соска.

— Сами вы — соски. От горлышка отойти не можете. Жопы поднять, чтоб деньгу сшибить! С бабулей своих все стрижете на пивко себе. Что, на девок, небось, не хватает? Тусуетесь тут, пидоры. В заду у бабушки.

Ада была расстроена. Она замерзла и думала уже только о теплой ванне, но тут же мысленно чертыхнулась — у бабки была газовая колонка, ее еще нужно было зажечь, к тому же, в доме был пустой холодильник. Ерунда, завтра найду кому лопату сунуть, подумала она.

— ****ец… ты из какой тундры выползла, ты, абрачка…

Ада уже повернулась и сделал шаг к своему подъезду. Парень в капюшоне схватил ее за рукав. Девушка скривилась и раскрыла было рот, чтобы сказать ему все, что она о нем думает. И тут удар кулаком свалил ее с ног. Она рухнула прямо в склизкое месиво, под ноги подросткам. Удар ботинком в бок отозвался по печени. Ада охнула. Попыталась встать. Новый удар кулаком уложил ее снова. На мгновение она ослепла. Кровавый туман липкой волной перекрыл возможность видеть. Толчки и тычки обрушились на плечи, живот, голову. Она попыталась закричать, но висок встретился с кулаком, и эта встреча окончательно прервала процесс постижения действительности.

Сознание вернулось так же, как и ушло — без разрешения и без спроса. Ада открыла глаза — и все, что она увидела — это обмотанное проводами тело, лежащее рядом.

— Черт, это же больница, — ее слова лишними звуками повисли в воздухе белой палаты. Голова болела так, как будто ее напихали головешками, надули, наполнили водой, и она вот-вот лопнет, если не от воды, то от огня.

А где мой отец? Ада посмотрела вокруг. Ни мобильника, ни сумочки — рядом ничего не было.

— Хэй! Тут что, морг, или больница? — вопрос остался без ответа. — Хэй!!!!!!!!!! Да кто-нибудь! Я пить хочу.

Звук собственного голоса отрывал кусочки внутри головы. Девушка поморщилась от боли и дотронулась до своих рыжих волос.

Она приподнялась на локте, пытаясь рассмотреть соседа по комнате. Тут, похоже, было все намного серьезней. Датчики, аппаратура, — проводки тянулись к неподвижному телу. Зеленые кривые бойко скакали по черным экранам.

Почему отец еще не приехал? Он что — не знает, что дочка в больнице? Вообще, он должен убить этих подонков! Почему она до сих пор валяется тут одна?

Злость и раздражение заставили Аду подняться и встать. Хватит тут загорать.

Тапочек не было. Видимо, тут и не предполагалось, что людям свойственно ходить. Судя по соседу, это было не в местных традициях.

Как безногих замуровали.

Она пошла к выходу, шлепая босыми ступнями по пластиковому полу. На ходу, еще раз посмотрела на бесчувственную мумию с датчиками. Да уж, кроме пляшущих человечков на экране, ничто не говорило, что тело чем-то одухотворено. Хм, а она-то тут сколько провалялась? Что это, кстати, реанимация?

Ада выскочила из палаты со скоростью мультяшного персонажа. Коридор был небольшой. С одной стороны короткий обрубок заканчивался стеклянной запертой дверью. Что за черт.

В другом конце не было ничего, преграждающего путь, запертого, или открытого. Тут, в конце тоннеля было окно. Погода не интересовала девушку, она даже не посмотрела — какой это был этаж. Боковые двери все были заперты. Значит, выхода на лестницу тоже нет. А где же тут врачи?

Ноги замерзли. Так, нужно зайти в палату и завернуться в простыню.

Ариадна вернулась. Она дернула ткань с кровати. Подушка потянулась за полотном и мягко шлепнулась на пол. Этого не ожидал штатив, на котором висела бутылочка капельницы, мерно отмеривающей время для подключенного к датчикам организма. Держатель покачнулся и, стукнувшись о кровать с неподвижной целью бегущих по прозрачным трубкам жидкостью, медленно пополз на пол. Но неспешный темп падения не спас стеклянность сосуда. Звякнув и стукнув, капсула с лекарством оказалась на полу. Звуковой поток на этом не закончился. Металлический штатив с характерным звуком соприкоснулся со стеклом и разбил его.

Ада сделала резкое движение, пытаясь поддержать рухнувшее равновесие структуры. Но… Она дернула за проводки датчиков, и экран компьютера тоже стал падать. Стремительное развитие бурной деятельности напомнило о причине собственного больничного пребывания. Боль оскалилась в избитом недавно теле. Девушка замерла, не в силах остановить оползень аппаратуры.

— Да что тут происходит? Опять смешливые попались? — в дверях стоял молодой парень в белом халате и улыбался.

— Сам такой, — Ада обернулась и сделала шаг в сторону своей кровати. И тут же вскрикнула. Осколок стекла попал под голую пятку.

— Вот черт, у вас тут что, тапочки не положены?

— Ха! Ты б еще в гроб тапочки попросила.

— Ты что? Это ж не морг.

— А с чувством юмора у тебя неважно.

— А это было чувство?

— А что же?

— Да, явно не разум.

Ада запрыгала к кровати на одной ноге.

— Принеси хоть бинт, я не знаю. Ты посмотри, какой порез, — она плюхнулась к себе на матрас и подняла ногу. Не раздумывая, она приложила сдернутую простыню к кровавой пятке.

— Ты чего стоишь? Тут больница, иль притон для коматозников?

— Это юмор? — отозвался парень, даже не подумав куда-то уйти.

Он подошел к мумии на соседнем шезлонге. Осколки захрустели у него под ногами.

— Ты все порушила. Ты что тут тренировки проводила по ксюнь фунь?

— Это юмор?

Неожиданный звук остановил их перепалку. Они оба посмотрели в одну точку.

— Ты слышала?

— Что?

— Ммммм, — губы мумии продолжали быть сжатыми. Это были не слова. Это было мычание.

— Она мычит, — парень наклонился над кроватью.

— Она? Ну и что? Давно пора! Чего тут валяться-то. Либо в ящик, либо уж… хотя мычание жизнью не назовешь.

— Да замолчи ты! Она тут три года лежит без всяких признаков жизни.

— Не думала, что ты такой старый!

— Я тут полгода. Но я, представь, умею слышать.

— Ладно, принеси мне тапочки и телефон.

— Мммм, — звук повторился, теперь не было никаких сомнений, что это была не случайность.

— Ты слышишь меня? Сондра! Ты слышишь меня? — парень положил ладонь на лоб оживавшей девушки. — Ты можешь глаза открыть? Открой глаза!

— Слушай, ты что, серьезно это говоришь? Разве может человек столько времени лежать?

— Она глаза открывает. Смотри!

Ада забралась с ногами на свою кровать.

— Ну что там? — она тоже вглядывалась в лицо, по которому невозможно было сказать — мальчик это, или девочка. — Слышь, а побрили- то ее наголо зачем?

Веки дернулись и поднялись. Глаза преломили световой лучик и отразили зеленый его спектр.

— Поднимите мне веки, я ничего не вижу, — прорычала Ада с соседней кровати. — Вий пришел.

— Как ты? Ты меня слышишь?

— А ты кто вообще тут? — девушка и не думала замолкать, проникшись величественностью события. — Тут врачи-то бывают? Иль одинокий недоросль присматривает за всей больницей?

— А с чего ты вообще решила, что это больница?

— В жопу… Принеси мне телефон, я тебя прошу.

— Только не закрывай глаза, — парень взял очнувшуюся за руку. — Попробуй что-то сказать.

— Ну хватит в самом деле. Я с ней поговорю, а ты иди, зови врачей и санитарку. У вас тут уборщицы есть? И от головы …мне тоже… Гляди как меня плющит, я ничего не вижу, мало понимаю и сильно трясусь… Обострение какое-то.

— Что, башка не варит? Давай ее на газ, на хер, поставим, и закипит, как миленькая…

— Я тут вместо вас всех, считай, девку на ноги поставила… Работала… А мне работать совершенно нельзя. Я словно вяну, когда приношу пользу. Без денег…

— Деньги — это не польза, это дурная привычка.

— Деньги — это вообще зло… Кофе неси. А то я потею и дышу часто. Сейчас еще ногти грызть начну и заговорю сама с собой.

— Поговори лучше с ней.

— Хорошо, только принеси что прошу. А кем ты тут пашешь?

— Я — хирург, — парень пошел к двери.

— Хирург? Да хватит уже врать–то, тебе и 20 нет.

— Зовут меня «хирург». Ну, если хочешь — медбрат Петя.

— Петенька, и тапочки мне принеси, хорошо?

Петя взялся за ручку двери.

— Ну ладно, а «хирург» -то почему?

— Да ребята в мед училище прозвали. Я жратву скальпелем резать люблю, — он улыбнулся и вышел в коридор.

— Ммммм, — раздалось ему вслед.

Глава 3

chitajte_zhenskij_detektiv_uzly_na_prostyne_onlajnБольше оставаться в больнице я не могла. Петька — «хирург» вез меня домой, попросив залетную скорую помощь завезти меня по домашнему адресу.

Неделя в больнице так и не принесла мне возможности понять, почему я оказалась одна. За последнее время, по словам врачей, никто ко мне не приходил. Даже телефон ни разу не зазвонил для того, чтобы узнать, в каком из миров находится Сондра Андреевна Волкова. Тайна моего возвращения не была нарушена внешним миром, не проявившим интереса к моему внезапному воскрешению. Конечно, это чудо, что я провалялась там три года. Для современного человека — этот срок — вечность. Но… У меня была бабушка, у меня был любимый парень, у меня была подруга… однокурсники, наконец.

В больнице я так и не смогла дозвониться ни домой, ни Мите… Впрочем, я не очень и стремилась сделать это. Приеду, разберусь. Я упорно училась заново вставать, ходить, держать ложку. Мышцы атрофировались, язык заплетался, ноги не держали даже то тело, которое осталось, я с трудом передвигала немногие килограммы, которые чуть прикрывали чистый вес костей.

Я не могла представить Димку в роли сиделки около ходящего под себя, обритого трупа неопределенного пола. Поэтому даже в мыслях не пыталась упрекнуть его в том, что он не рядом, что не его голос я услышала первым. Я вернусь домой, приведу себя в порядок, и тут же позвоню ему. Нет, я просто приеду и позвоню Как он там? За три года он должен был закончить институт. Я пыталась не думать о девушках. Ну вряд ли… Даже если он сейчас и встречается с кем-то… Нет, лучше даже не думать об этом… Все равно, это несерьезно, потому что есть я, а я — его любовь на всю жизнь, он сам мне об этом говорил.

Митька, Дима, Дмитрий, Митек, — сколько ласковых имен я могла дать своему любимому. Как по — разному я могла назвать его и, я была уверена в этом, я буду называть его, и придумаю еще кучу новых. Мы придумаем. Вместе. Я закрыла глаза…

— Жмурик, приехали, — Петя толкнул меня под локоть. — Бери свою клюшку, ковыляем к выходу.

Машина остановилась прямо у подъезда. Петр обхватил меня за талию, я взяла трость. С трудом мы выбрались из машины.

— Я же говорил тебе — побудь еще месячишко в больнице, — проворчал «хирург». — Ну что ты делать будешь тут? Даже если и с бабушкой?

— Петь, помолчи, а? Не надоело трепать языком. Помоги мне лучше.

Оказавшись на земле перед подъездом, я подняла голову. Сделала я это медленно, с трудом, тело не слушалось меня, оно было ватным, чужим. Грязные окна кухни и маленькой комнаты уныло серели пылевым налетом на пятом этаже. Мелкий, осенний дождь не мог смыть осевшую из воздуха грязь.

— Ты уверен, что я лежала три года в вашей больнице? Октябрь. Надо же. Как будто вчера я вышла из этого подъезда.

— Пошли, — обхватил меня опять «хирург». — Чего мокнуть-то под дождиком.

— А я люблю дождик.

— Ты просто неделю никуда не выходила.

— Ты сказал три года.

— Ты училась в школе-то? Вроде большая девочка, — он потащил меня по ступенькам. — Ты разве не знаешь, что время относительно?

— И время относительно? Я думала только скорость, — с трудом передвигаясь на непослушных ногах, одной рукой опираясь на костыль, другой — что есть силы удерживая руку Пети, я поднималась все выше и выше. Ступенек в нашем подъезде было много.

— Все, лифт. Взлетаем.

На звонок в дверь нам никто не ответил. Не слышно было ни шевеления, ни оханья, ни бормотанья. Ничего. Полная тишина.

— Послушай, давай соседям позвоним?

И он нажал на кнопку соседского звонка. Я устало опустилась на ступеньку.

— Нужно было Днуху вызвать. Ты бы видела на какой она шикарной машине уехала, — «хирург» продолжал вдавливать все по очереди кнопки звонков на этаже.

— Кто? — глухо послышалось за дверью напротив.

— Это я, ваша соседка, Сондра.

Последовало молчание…

— Я же тебе говорила, у меня все соседи — сумасшедшие.

Дверь все-таки открылась. Я встала.

— Это ты, Сондрочка? — показалась маленькая щупленькая женщина с круглыми глазами и седыми волосами.

— А где бабушка?

— Давно тебя не видела, ты с работы?

— Бабушку вы давно не видели?

— Сондрочка, ты бы на работу зонтик с собой брала, посмотри, как ты вымокла. А чего ты звонишь-то?

— Вы бабушку давно не видели? — крик «хирурга» гулко пронесся по подъезду.

— Здравствуйте, здравствуйте, что, Сондра, это что? Слесарь? Опять вентиляцию проверяют?

— Ну что я говорила? А ты мне — больница.

— Надо дверь ломать.

— Вот-вот, ты у нее еще отмычку спроси, — я снова опустилась на ступеньку и стала считать квадратики кафельного пола.

— Ладно, ты сиди здесь, а я пробегу по всем соседям, там я видел мужика в окне, когда заходили. На первом. Сейчас возьмем у него топорик, погоди.

Он вихрем унесся вниз, не дожидаясь лифта. Послышался лай соседской собаки. Я и не знала, что у нас внизу жила собака.

— Ну что у вас тут? — Петька нарисовался в лифте вместе с низкорослым соседом с первого этажа. Лысый, улыбчивый мужик сверкнул смеющимися глазами в мою сторону. В руках у соседа был целый ящик инструментов.

— Да сейчас откроем. Ключи, значит, потеряли. Не проблема. сейчас все будет хоккей. Ээээ… да тут замок — каши просит. Сами что ль делали?

— Бабушка меняла, когда я ключ потеряла.

Мужик подковырнул замок, и он выпал наружу.

— Ничего себе. Как же вы жили? Да тут прям дырка для обозрения. А дверь не открывается… Странно…

— Ничего странного, — я подошла к нему и встала рядом. — Можно я попробую, там щеколда, может рукой достану.

Он отступил, и я не удержалась. Прежде чем попытаться пальцами дотянуться до щеколды, я заглянула в отверстие. Зеркало на дверце шкафа в коридоре отражало бабушкину комнату. На диване сидела бабушка. На мгновение я зажмурила глаза, мне показалось, что я чокнулась, или снова потеряла сознание. Это была бабушка и не бабушка. Зеленый халат не оставлял сомнений, что это она. Ни у кого в мире не было такого — она сама себе его сшила. Но лицо над знакомым халатом было черным. Нет, там где была голова… нет, не так… Там, где должно было быть лицо, было черное пятно. Немного вглядевшись, я поняла, что вместо глаз, — черные провалы, такие же, как и вместо щек. Руки, сложенные на коленях, были черные, на них сохранилась кожа, просто изменила свой цвет.

Несколько минут я разглядывала все это, не понимая, что это такое, даже не пытаясь дать объяснение, просто смотрела и все.

— Ну что там?

Мужик подцепил дверь топором, и она распахнулась. Послышался звук падающих на пол предметов.

— Там… Бабушка, — наконец смогла произнести я и вошла в коридор.

— Ну и запах, — Петька помахал рукой. — Ну, что такое?

Он подхватил меня за талию и подтолкнул вперед.

— Не надо, там бабушка!

— Да заходи же ты, какая бабушка?

Повинуясь его толчкам, я сделала еще несколько шагов вперед. В зеркале уже ничего не было. Наверное, у меня что-то нарушено. После такой длительной комы.

— Ну, я пойду, — послышалось с лестницы, и двери лифта закрылись за соседом.

— Мне показалось, подожди, — я решительно, как могла быстро вошла в комнату. На кресле обмяк зеленый халат. Руки так и остались лежать на коленях, но головы уже не было. Черный череп, местами обтянутый кожей, местами черневший провалами, лежал перед креслом. Седые волосы, облепившие его, заставляли думать об этом нелепом предмете, как о бабушке.

— Ба! — почему-то крикнула я, как будто она ждала, когда же мы откроем дверь, чтобы ответить, наконец, на наши звонки и голос.

— Ты чего? — Петр пытался заглянуть мне через плечо.

Ее зеленый халат был все так же утыкан иголками, из которых на грудь ей свисали разноцветные нитки. На безымянном пальце все еще сложенных на коленях черных рук, был надет все тот же дырявый металлический наперсток.

— Что это? — тут и «хирург» увидел то, с чего не сводила глаз я. Он рванулся к обезглавленному телу, и оно мягко, но быстро потеряло свою форму.

— Позвоночник рассыпался, — механическим серым тоном пробормотал Петр.

Тишина застыла пылью в застоявшемся воздухе.

— Ну все. Приехали, — первым пришел в себя «хирург». — Разворачивай оглобли, поехали в больницу.

Я все так же стояла, опираясь на палку.

— Ба, — прошептала я про себя, не веря, что опять не получу ответа.

И тут только до меня дошло, что произошло.

— Нужно позвонить в милицию.

Я заковыляла на кухню. Набрала номер и сообщила о том, что увидела. После этого обессилено плюхнулась на стул.

— Ну как ты? — «хирург» суетился вокруг меня, как будто я была его бабушкой.

— Отлично! Окна открой.

Вот сегодня вечером я вышла к Митьке. Нет, прошло несколько дней. Ну да, машина, неделя больницы, вернулась. Дома… А бабушки нет. Даже тела…

Временной провал.

— Значит, у вас тут мумия? — в коридоре показался невысокий, щуплый довольно молодой человек с очками на носу. Круглая черная оправа делала обладателя этих очков персонажем из ретро фильмов 30-х годов. Черный свитер свисал с него мешком и нитки распотрошенного шва висели на боку странными аксельбантами.

— Там, — я подняла трость.

— Я следователь Потапекно Сергей Леонидович.

— Там, — снова повторила я и снова подняла трость.

— Идите сюда. Тут тело.

— А вы уже опознали тело? — Потапенко громко воззвал ко мне, как будто сразу догадался, что Петр не имеет к этой квартире никакого отношения.

Я поднялась и медленно вернулась в страшную картинку.

— Как так получилось, что тело тут столько пролежало?

— А сколько оно пролежало?

Потапенко удивленно поднял на меня свои глаза целинника-энтузиаста.

— А сколько вас тут не было?

— А вы нашли того, кто сбил меня?

— А вас сбили?

— А этим даже никто не занимался?

— Черт возьми, с вами каши не сваришь! Эксперты сейчас подъедут. Вы хоть что-то можете толком сказать?

— Я Сондра Андреевна Волкова.

— Умилительно! Вот и поговорили.

— Три года назад меня сбила машина, тут, на остановке. А вы тут следы убийцы найти собираетесь?

— Вскрывать-то не будем. Вряд ли ее убили. Сами понимаете, — задвижка была. Внутренняя.

— Может быть, я тоже сама под машину кинулась? Прямо у забора?

— Да помню, помню я ваше дело. Отлично помню! Оно закрыто и сдано в архив, но я помню. А вы что, можете что-то рассказать? Вы знаете, кто вас сбил? Так вы что, ну да… я помню… вы были в коме… А потом?

Он требовательно смотрел на меня. Его глазки комсомольца упрекали меня в одинокой смерти моей бабки.

— А теперь я хочу выяснить, кто это сделал!

— Что — это? — не понял Потапенко.

— Она три года в коме провалялась, — Петя подошел ко мне.

— И что? Сейчас даже не знали, куда ехали? Думали, тут пусто? А ключи ваши где? — покоритель целинных пахотных земель был оптимистом.

— Ты чего гонишь-то? — вступился снова Петр. — Сам подумай, какое у девушки настроение будет, когда она в пустой дом вернулась. Даже и бабка умерла…

— А ключей при мне не было, может мне в милицию заявление подать? — отчеканила я.

— Да что вы мне какой-то детский лепет сопливите, — следователь даже сел, но тут же вскочил, испуганно обернулся — не повредил ли он останки. — А почему бы вам про бабку в больнице было не узнать? Почему она к вам три года не приходила?

— Так она же в коме… — растерянно повторил «хирург».

— Ну ведь в себя пришла не сегодня, — не сдавался очкарик.

Я стояла посреди бабушкиной комнаты и смотрела на оставленную на столе разрезанную ткань и большие портновские ножницы. Как же так? Реализованный киношный фантастический триллер.

— Я не смогла мать найти. Понимаете, она постоянно мужей меняла. Работала на скорой. И как раз сейчас, в отпуске.

— Что же, вышла из комы, и тут же домой? Так не бывает… С месяц ее держали бы в больнице.

— Да она и так нам надоела, — попытался шутить мой сопровождающий. — Я ей говорил… Неделю как… Так нет, еще и ходит не сама, а домой поехала.

— И что, за неделю про бабку не узнала?

— Ну а как? Она звонила домой — никого…

Разговор шел без меня и, как будто не обо мне. Почему меня выключили из этой беседы, возможно делали скидку, что я не совсем еще пришла в себя.

— А у врачей она спрашивала, кто к ней приходил? Элементарный вопрос… никто… звонит домой — не отвечают… звонит соседям, друзьям.

— Ну, мало ли. Бабка могла в больнице тоже быть.

— Какие-то вы бесхарактерные оба. Не знал, что молодежь теперь такая. Ну а любимый? Ага… мать в отпуске… бабка в больнице… соседи на даче… друзья в отъезде…

— Ну соседские телефоны кто ж знает? Естественно, соседям не стала звонить — просто как?

— Ага… при чем все знают, что она в коме… и никто не звонит, не интересуется ее состоянием… город сволочей короче….

Я посмотрела на следователя с удивлением. Он читал мои мысли, хотя и выдавал их за свои. Но выдавал их со знаком минус. Хотя и я не торопилась утверждать все это. Но ведь все умереть, как моя бабушка не могли. Вот так сразу. Рассыпаться.

— И что, вот она сейчас приехала, а ты-то кто? — внезапно заданный вопрос рассмешил «хирурга».

— Я — медбрат из больницы.

— Давай сначала. Ну врачи, конечно, пытались связаться с родственниками — а бабушка умерла — телефон молчит. За время адаптации в больнице она что — ни разу никому не позвонила? Не попросила врачей найти родственников и подруг?

— Но дом же молчал.

— А мать не сообщила на работе свой сотовый?

— У меня сестра на скорой тоже работает. Там не говорят в отпуске свой сотовый.

— Подруги? Были у нее подруги? Одноклассники… однокурсники… просто друзья… не в вакууме она же жила…

— Три года в коме… вы что… человека максимум на год хватает… сочувствие проявлять… и то — скорее любопытство…

В дверях появились люди. Они засуетились над останками. Я вышла в свою комнату, подошла к зеркалу. Ну и ну. Худая, высохшая. Короткий ежик темных волос смешно топорщился надо лбом. Я лизнула ладонь и попробовала пригладить волосы. Они снова вздыбились вверх.

— Ничего, знаешь, какие волосы у тебя теперь отрастут! — Петр вошел вслед за мной.

— Тебе нужно было Днухе позвонить. Ты бы видела, какой крутой за ней отец приехал! Послушай, а у тебя ведь и денег нет? А может, тебе лучше в больнице еще недельку?

Он тарахтел, не замолкая. Моя комната выглядела совсем печально. Пыль на письменном столе, книги… Они стояли на полу стопками-горками, я точно помнила — я писала курсовую, я их так и оставляла. Герцен, Соловьев, Гегель, история философии 19 века, Аксаков, Киреевские, Самарин, славянофилы… Библия, история древнего мира, Вавилон, Византия… Я пнула ногой одну из горок. Она рухнула, веером разложив печатную продукцию на полу. Странно, ковер был свернут, и лежал у стены.

— Конечно, я что — должна всю жизнь в этой больнице провести?

— Да ты так не огорчайся. Нужно восстанавливать силы. Мускулы…

— Уууу, какой у вас шикарный письменной стол. Вы не продаете его? — странный вопрос исходил от появившегося вновь Потапенко. Он заглядывал мне через плечо.

Я оглянулась на свою комнату. Посредине, боком к окну, стоял арабский инкрустированный мебельный экземпляр. Бронзовые ручки и кружевное литье уголков рождало сомнение в принадлежности данной вещи этому месту. Бабушка баловала меня.

— А книги кто читал? — Потапенко стал вдруг излучать жизнелюбие. — Но, по-любому, этот запах цивилизации нужно проветрить.

— Книги — разве это не признак разума?

— Конечно, нет, — вмешался «хирург». — Канализация — вот культура.

— Ну, Петь, ты еще что-нибудь новенькое скажи.

— За одну секунду с поверхности спирта испаряется два молекулярных слоя.

Оцепенение уходило, Петр был добрым парнем. Потапенко поправил очки.

— А спирт какой? Технический, или медицинский?

Серый свет конца октября тоскливо серебрил комнату, делая ее призрачной и нежилой. Впрочем, при чем здесь осень? Это так и было.

— Тебя ведь машина сбила? — Потапенко по-хозяйски уселся на мой диван.

Странное начало разговора. Я отлично помнила тот злополучный вечер. Но там было полно народа, неужели никто не видел машину? Значит… она так и не остановилась?

— И что? Странно было бы, если бы наоборот…

— А кто тебя сбил?

— А те люди, что там стояли, полная автобусная остановка… — они… что — их тоже сбили?

— Ну, было темно…

— Отлично, а я глаза закрыла.

— В смысле?

— В том плане…

— Что чуть копыта не откинула… — Петр рассмеялся.

— Это что — черный юмор?

— Ага, воскрешение и смерть — всегда вызывает странные эмоции.

— Почему?

— А вам никогда не хотелось смеяться при виде трупа?

— Мммм, — Потапенко с интересом посмотрел на «хирурга». — И часто вы так веселитесь?

— Да каждый день! Я-то уже привык!

— Значит, машина так и не остановилась? — я посмотрела на очочки маленького следователя. Не хотелось смотреть дальше блестящей поверхности стекол. Не было сил. Я решила сосредоточится на бликах оптики.

— А ты бы хотела, чтобы он представился и поклонился?

— Да, то есть, нет, — три года назад, мы ничего не нашли. И дело было передано в архив, как я уже и говорил. Поскольку вы ожили, может, вы вспомните какие-то уточняющие, или проясняющие обстоятельства, которые нам были неизвестны, но вы…

— Нет, я видела только свет фар.

— Может, хотя бы марка машины?

Я помотала головой.

— Цвет?

— А что, это сейчас что-то изменит?

— Вы были на проезжей части дороги? Вы же тогда ждали парня этого… Дмитрия. Может, вы вышли на дорогу?

Я вздрогнула и опять замотала головой.

— Вы не были пьяны?

— Послушайте, мне и так горестно, а вы тут какую-то чушь мелете. Не можете ничего выяснить — убирайтесь!

— Блииин… — Петр не знал, куда бы ему сесть и ходил из угла в угол. — А почему горестно-то? Вот люди! Я не пойму… тебя давно не было дома… соскучилась… боль почти прошла… ты должна радоваться, что вернулась, и на радостях уборку затеять и т.д…

— Петь, я так и сделаю… Вот только нога плохо меня слушается…

— Потому что сама никого не слушаешься…

— Я должна всю оставшуюся жизнь теперь в этой палате пролежать? Уколов что ль мало? Ты посмотри — у меня на шее дыра до сих пор не зажила.

— А тут что? Бабка умерла… Ты еле– еле в квартиру попала.

— Я …я хочу… Дома и стены помогают. Петь, я же не…

— Нога пройдет, не бойся, в этом даже шарм есть… некий…

Молодые люди, казалось, совсем забыли о Потапенко, и о рассыпавшемся трупе бабушки.

— Бабушка ваша пролежала тут три года. Эксперт сказал.

— Зачем вы мне это говорите?

— Ну вы-то молчите.

— Я ничего не знаю, и ничего не могу сказать. Машина была красная, обычная, наша.

— У вас были знакомые с красной машиной?

— Нет.

Потапенко поднялся. Я тоже встала с кресла. Петр дал мне палку. Где он ее раздобыл, не знаю, но палка была отличная, чуть подморенное дерево, немного тронутое резцом, и бронзовая ручка.

— Ладно, что я могу сказать — как во всех фильмах говорят полицейские — вот вам моя карточка, что вспомните, звоните. Тело можно будет скоро забрать для похорон.

— А я пойду сбегаю в магазин. Что за дела…

— А дома ничего не пропало? — Потапенко вдруг вспомнил традиционный вопрос. — Хотя, зачем я вас спрашиваю.

Петр хлопнул дверью. Потапенко ушел последним. Я осталась одна. Как долго я мечтала об этом моменте. Подошла к телефону. Значит, никто… три года… никто ко мне не приходил… Итого: что я имею на сегодняшний день? А надо ли звонить? И так все ясно. Нужно ли? Что выяснять? Сказать, что так не любят? Погоди, погоди, ты же ничего не выяснила, а набрасываешься на парня. Надо позвонить. И что? Не мог он жениться. Мы столько вместе были.

Я подняла трубку. Наверное, все же знать лучше. Чем стоять вот так просто, с затаенной обидой.

Два последних дня я повторяла его номер про себя в больнице. Гудки гулко прозвучали прямо, казалось, у меня за ребрами. Сердце стучало, резонируя в висках. Ответил женский голос.

— Алле.

— Дмитрия можно?

— А кто его спрашивает?

Мгновенное желание бросить трубку дернуло руку вниз, к аппарату. Да, но рука меня не послушалась. Пальцы продолжали судорожно сжимать черную пластмассу, которая стала источником моего приговора.

— Сондра Волкова, — произнесла я. Вернее пошевелила губами.

— Кто? — интонации вопроса показались мне знакомыми.

— Волкова, — что есть силы крикнула я в трубку. — Настя, ведь это ты?

— Я, — ответила моя ближайшая подруга.

Продолжение следует на нашем сайте в воскресных лонгридах…..

Больше книг Маргариты Макаровой читайте на Ридеро.

Подписывайтесь на Морнинг. Продолжение следует всегда!

Интересная статья? Поделитесь ею, пожалуйста, с другими:
Очень смешные реальные истории о русских женщинах, их мужьях и жизни!

Комментарии в Вконтакте
Комментарии в Фейсбук