Читайте женский детектив «Узлы на простыне». Часть 4

  Автор:
  311
chitajte_zhenskij_detektiv_uzly_na_prostyne_chast-4

Увлекательный женский детектив «Узлы на простыне» часть 4

Сегодня на Морнинге автор великолепных дететивов Маргарита Макарова. Историк по образованию, художник по роду деятельности, наблюдатель по характеру. Свой жизненный опыт изложила в детективах. С удовольствием публикую вторую часть этого увлекательного повествоания. особенно мне нравится описание откровенных сцен.

Больше интересных книг Сергей Замятин «Овеклокеры» кибер-панк,  и  Ева Наду «Место под солнцем» исторический любовный роман читайте на Морнинге.

Читайте первуювторую и третью часть женского детектива от Маргариты Макаровой «Узлы на простыне» здесь.

ГЛАВА 10

Квартира плавала. В прямом смысле. Плавал коричневый бархатный диван, плавало кожаное черное кресло, плыл, радостно покачиваясь на мелких волнах и всплесках, путешествующий из кухни стул. Откуда взялись книги, целой флотилией направившиеся покорять просторы, по-новому повернувшегося к ним места обитания, оставалось загадкой. Книжные шкафы, несмотря ни на что, как атланты, все еще недвижимо подпирали потолок и стояли закрытыми и нерушимыми.
Антонина Алексеевна схватилась за сердце. Сзади слышались выкрики соседей.
— Что, довыпендрились? Евроремонт они полгода делали. И что? Теперь за весь стояк заплатите.
— Да замолчите же вы! — не выдержала женщина и оглянулась к наседавшим сзади разъяренным соседям. — При чем здесь наш ремонт? С каждым все это могло случиться! Трубы. Они и у вас есть! Сегодня мои прорвало, завтра ваши.
— У нас не прорвет. Мы уже два часа тебя, голубушку, ждем.
— Я сразу же приехала! Неужели нельзя отключить воду?
— Приехала она! Да ты спустись-ка к нам, ты спустись!
— Пошли, ты посмотри, что у нас творится!
Сквозь толпу, собравшуюся в коридоре, пробирался слесарь. Синий комбинезон, коричневый чемоданчик, оранжевая куртка. Черные глаза сверкнул из под синей кепки.
— Пропустите его, ну не толпитесь.
— Да что мне у вас смотреть, у меня же то же самое!
— То же самое?! — маленькая седая женщина с испитым лицом вырвалась вперед. — То же самое?! — повторила она, переходя на крик. — Да ты представить себе не можешь, что творится у нас. Потолки все протекли, желтые письки по всем стенам. Ты думаешь, только тебе жить в чистоте хочется?! А мы, по-твоему, кто? Свиньи? Я тебя научу с простыми людьми разговаривать.
Антонина Алексеевна, миниатюрная женщина, пыталась войти в маленькую комнату. Дверь в нее заклинило.
— Да что же это такое!
Она расстегнула песочного цвета плащ и попыталась повесить его на вешалку.
— А у нас вся одежда попортилась, — тут же прокомментировали за ее спиной.
Она не стала оборачиваться, лишь маленькой, покрытой старческими веснушками рукой, дотронулась до идеально уложенных и залакированных рыжих и натуральных, отливающих всеми оттенками солнца, волос. Алым огоньком сверкнул рубин в обрамлении брильянтов на изящном безымянном пальце. Аккомпанировал ему красный маникюр на миниатюрных пальчиках и кровавый рубин в мочке уха.
— Барыню из себя строит. Не здоровается. До чего дожили. Но мы этого так не оставим. Весь стояк залить! Это же надо же! Люди без телевизоров, без одежды остались. А она брильянтами тут сверкает.
— А что тут происходит? — из лифта появились новые пострадавшие.
— Да вот Лисовские весь стояк залили, а живут себе как бары.
— Убедительно.
Антонина Алексеевна сделала новое движение, пытаясь открыть дверь в маленькую комнату. Зеркала в круглых темных рамах разного диаметра, украшавшие, как иллюминаторы, видимую стенку большой комнаты, повторили ее движение. Она с сомнением остановилась, держась за круглую бронзовую ручку двери.
— Да что у тебя там? Телевизор? Ну он-то как раз цел, сверху на тебя не каплет. Как у нас.
Из туалета показался сантехник.
— Да ты хоть воду повычерпывай, чего стоишь. Вода же на нас течет твоя, — вступила в разговор сгорбленная старушка в малиновом капюшоне.
Ярко накрашенные губы Антонины Алексеевны открылись было, чтобы ответить, но лишь молча схватили воздух. Изящный носик побледнел, на нем отчетливо зарыжели веснушки. Она стала медленно оседать на пол, прямо в воду.
— Черт возьми! Да ей плохо! Вызовите скорую, скорей!
Сантехник молча направился к выходу.
— А ты-то куда? — схватила его за рукав та, что кричала громче всех. — Куда идет мой караван, один овец и два баран, — она продемонстрировала недюжинные актерские данные, нараспев изобразив южные акценты.
— Мне тут одному не справиться.
— Так позвони! Вызови помощь. Никуда ты не пойдешь! И не мечтай! Мы что, без воды теперь сидеть будем? Воду отключил, думаешь, все сделал?
— Ну мне и вентиль нужен.
— Никуда не пойдешь. Вызови себе вентиль. Скажи, что тебе нужно, пусть тебе принесут.
— Женщины, я все сделаю, вы так не волнуйтесь, — его южный акцент только усиливал раздражение пострадавших соседей.
— Женщина у тебя в сакле, а тут мы с тебя три шкуры сдерем, если немедленно все не сделаешь.
— Ну хорошо, хорошо, — пробасил он, — не надо шуметь так. Позвонить дайте диспетчеру. Пусть ко мне пришлет краны и гнезда. Только скажите ей, что вы меня не выпускаете.
— Да все мы ей уже сказали, не волнуйся.
Подхватив хозяйку, сантехник пытался вытащить ее из затопленной квартиры.
— Да просто — что мне тут делать-то? Тут труба… все равно, пока не принесут, — делать мне тут нечего.
Двое в синих скоропомщных комбинезонах вышли из открывшегося лифта. Увесистый ящик с лекарствами заставил женщин разочарованно охнуть.

Продавщица наклонилась над кругом сыра. Она не спеша разрезала его на четыре куска. Старушка, стоящая впереди Насти засуетилась.
— Вот, вот. Мне вот весь этот кусок.
— Это килограмм, — с сомнением посмотрели на нее продавщица.
— Да мне грамм триста. Ну положите на весы, может я все заберу.
Электронное табло замельтешило новыми цифрами.
— Ну вот, я же говорила, килограмм.
— Ну ладно, отрежьте мне грамм сто, двести.
Ножик вонзился в аппетитную мякоть сыра, отрезая от нее тонкую полоску. Старушка вздохнула.
Игорек капризничал. Он не хотел сидеть в коляске, не хотел смирно ждать, пока мать купит молока и сметаны. Рыночный двортерьер, рыжий и лохматый, привлек его внимание. Пытаясь вырваться из плена ремней, малыш раскачивал свое место для прогулок, и, казалось, вот-вот упадет на землю вместе с удерживающим его сидением. Псина с любопытством смотрел на рвущееся к нему существо. Он подошел к коляске, и только это удержало Игоря на сидении. Мокрый нос ткнулся в теплые пальцы, обнюхав и лизнув их на всякий случай.
— Мама, мама, — завопил вдруг мальчик, отвлекая Настю от мрачных размышлений.
— Брысь, — она подхватила малыша на руки.
— Вы стоите, или нет? — сзади подошел мужчина.
— А вам-то что? — огрызнулась молодая мамочка.
— Ну как что, вы будете покупать?
— Да пошел ты, — вдруг выругалась Настя. — Детей делать — вы быстрые, а как сидеть с ними, так женщины должны. Не видишь, урод, у меня малыш капризничает? Иль у самого курица дома сидит?
— Не хотите сидеть с ребенком, — не сидите. А то рожаете только для того, чтоб штаны рядом удержать, а потом не знаете куда деть.
— Много ты понимаешь! Что ты можешь понимать? Просиди на месте с малышом год, а тогда поговорим.
— Девушка, мне…
— Вам только все… вот именно, девушка, все мне….
Игорь уже плакал. Настя кричала.
— Так, ну ладно… Одно вам могу посоветовать, мадам, — мужчина уже отвернулся от прилавка и сыра. — В следующий раз рожайте по любви.
— А я по любви и родила! — крикнула ему Настя вслед.
И тут зазвонил ее мобильник. Белый связной лежал у нее во внутреннем кармане крутки и для того, чтобы достать его, ей нужно было отпустить сына на землю. Она резко поставила его и лихорадочно дернула пуговицу. Та полетела на мокрый асфальт и привлекла внимание рыжего пса, лениво подошедшего ее понюхать. Выхватив мобильник из кармана, Настя даже не посмотрела на номер звонившего.
— Митя, — крикнула она в трубку. — А… это вы, Антонина Алексеевна. Да, нет, просто ждала его звонка, он сказал, да он только что звонил и обещал перезвонить.
— А почему его мобильник не отвечает? — послышался на том конце недовольный строгий голос свекрови.
— Да у него, видимо, зарядка кончилась.
— Настя, девочка, скажи ему, пусть заедет домой и заберет вещи, мы там с Василием Павловичем — свекровь всегда называла своего мужа, разговаривая о нем с Настей, по имени-отчеству — Игорьку купили. Пусть немедленно приедет. Позвони ему, скажи. У нас дома труба прорвалась, там сантехник работает, я ему ключи оставила. Пусть немедленно приедет и посидит там.
Настя пыталась отогнать бродячую собаку от сына. Малыш гладил ее по всклокоченной шерстке на спине, псина тыкался ему прямо в лицо.
— Да отойди же ты, не лезь.
— Что?
— Да собака к нам пристала.
— Что? — голос свекрови приобрел металлический окрас.
— Антонина Алексеевна, я не поняла, что там у вас?
— Да ничего, пусть приедет, заберет вещи, пакет, заодно дождется ухода сантехника.
— А вы?.. Вы куда?
Трубка замолчала, Настя все еще прижимала ее к уху.
Значит, Дмитрий не у родителей. Единственная надежда, что он поехал к мамочке за утешением, улетучивалась. Тогда где же он? Если у Сондры его нет, у родителей нет, куда он делся? Почему выключил телефон.
— Девушка, вы будете что-нибудь брать? — голос продавщицы вернул ее к месту и времени реала.
Рыночная дворняга с удовольствием облизывала лицо ее сына.
— Да уйди же ты отсюда, — она подхватила ребенка на руки. — Что вы тут зверинец развели? Может, они у вас бешеные? Как так можно разводить столько бездомных тварей!
— Ты чего тут кипятишься? — Настю кто-то взял сзади за локоть. Она резко обернулась, собираясь, видимо, так же ответить.
— Ты чего тут орешь? Как на рынке, — перед ней стоял Макс и широко улыбался. Круглые черные глаза казались спелыми маслинами.
— На, — она метнула сына ему на руки. — Подержи минутку. Девушка, мне молока и сметаны поскорее дайте, — Настя обернулась к Максу — Митька пропал. Его у матери нет, она только что звонила. Приехать там что-то, уж не знаю что. Барахло забрать, и чего-то затопило. А Митьки и нет, я не знаю где, — чувствовалось, что если ее не остановить, она так и будет объяснять сложившуюся ситуацию, которую сама никак не могла понять.
— Да погоди ты, не тарахти, молоко возьми.
Макс держал Игорька, в другой руке у него была авоська.
— А это тебе зачем?
— Послушай, хочешь, я съезжу к Митькиным родителям? Заберу там все, что надо, а про Митьку скажи, что он занят очень на работе. Чтобы не вмешивать уж их в ваши дела.
— Да, да, спасибо, — девушка взялась за ручку коляски. — А ты можешь прямо сейчас поехать? Но где же тогда Митька?
— Ты же сама говорила, что вам дачу дядька подарил.
— Думаешь?
— Уверен, потому и телефон не берет. Может, за лесом, или что.
Настя даже остановилась. Чувствовалось, что это даже не приходило ей в голову.
— Да, точно, конечно же, он на даче, как я сразу не подумала!
Похоже, что эта мысль принесла ей облегчение. Она заулыбалась.
— Может, мне к нему поехать?
— Ничего сказать не могу, но я бы не торопился на твоем месте.
— Почему?
— Дай ему подумать
— Да чего тут думать? У него сын! Три года мы с ним вместе, не расстаемся. Я люблю его больше в сто раз, чем эта…
— Да успокойся ты, подожди просто.
Они подошли к воротам рынка.
— Ты что сюда без машины дотопала? Как же ты домой с продуктами?
— Не болтай, куда же мне Игорька девать? Как, по-твоему, кормить его, себя и Митьку. Что ж я его одного дома запру?
— Да, ну ладно, я тебя довезу сейчас. Я на машине, — он махнул рукой на засигналившую белую хонду.
— Нет, не надо. Лучше езжай сразу к свекрови. Она там что–то про сантехника говорила. Знаешь адрес, да? Строгино.
Глаза Насти беспокойно блуждали по проходящим мимо людям. Она в каждом надеялась увидеть ищущего её Дмитрия.
— Ладно, я быстро. Приеду, тогда поговорим.
— Три на десять, три на десять, — около перехода орал торговец лимонами.
Настя остановилась рядом с ним и стала искать свой кошелек. Макс сделал движение к ней, но она замахала рукой.
— Езжай, быстрее приезжай, может, на дачу смотаемся. Только не говори, если Антонину Алексеевну встретишь, что Дмитрий пропал. Мы сами разберемся.
Макс кивнул головой и сел в машину.

У подъезда толпились, как в развороченном муравейнике, возникшие вдруг жильцы. Они громко разговаривали, размахивая руками и что-то указывая друг другу на верхних этажах. Следуя их жестам Макс поднял голову. Все балконы были увешаны мокрым бельем, из окон второго этажа, не имеющего в своем распоряжении этого внешнего приспособления, свисали, как флаги неизвестной страны, разноцветные одежды.
— Пришлось стоять с тряпками, караулить воду, пока он не закрутил. А так бы все погибло.
— Да что же это, не могут аварийку вовремя выслать. Разве так можно жить? И за что только мы квартплату платим, — услышал он обрывки возмущений, перед тем как дверь подъезда закрылась за ним.
Квартира была нараспашку. Вода выливалась на лестницу, растекаясь по площадке и струясь водопадом по ступенькам вниз.
— Да тут всемирный потоп. Антонина Алексеевна, что у вас происходит?
Никто не ответил. Макс вошел внутрь и прислушался. В ванне слышалось явственное шуршание. Он подошел и постучал.
— Господа, вы в курсе, что у вас дверь нараспашку?
Пол был мокрый, ковер выжимал воду, ботинок утопал в отжатых лужах.
— Ну и ну.
Оранжевый жилет сантехника показался в дверях.
— Что тут происходит, — повторил Макс свой вопрос, подождав немного и не наблюдая никакой реакции на свое появление.
— Хозяйка в больнице. А я тут уже заканчиваю. Можешь работу принимать, дорогой. На ключи.
Сантехник вытирал руки сероватой тряпкой. Его чемодан лежал в коридоре, он шел прямо на Макса с гаечным ключом и какими-то втулками. Макс попятился.
— Все, починил, сейчас воду включу и посмотрим, — продолжал бормотать себе под нос смуглый король санузлов. Он наклонился и аккуратно уложил в чемодан инструменты.
— Ну вы дверь не закрывайте, я сейчас вернусь. Он решительно протянул ключи от квартиры Максу и исчез за дверью.
Мда, тут требовалось осмотреться. А где эти вещи, о которых говорила Настя? Макс вошел в большую комнату. Созвездие маленьких круглых зеркал отражало противоположную стенку с книжными стеллажами. Тут ничего не было. Маленькая комната оказалась сухой. Дубовая дверь плотно подходила к плиточному коридорному полу, а толстый ковер лишь слегка подмок с этой стороны. Она с трудом открылась. Это была спальня. Поверх пушистого оделяла лежал полосатый мех. Черно-белые полоски напоминали зебру, но вряд ли это была натуральная африканская лошадка. Изящные шлепанцы, атласные и вышитые стразами, небрежно валялись у тумбочки. Трехсекционное зеркало отражало желающих от самого пола. Деревянная рама была инкрустирована бронзой и украшена восточной резьбой. Запах духов, особый запах, господствовавший в этой комнате, успокаивал и умиротворял, заставлял забыть о мокром погроме, царствовавшем рядом.
— Ой, валенки, валенки, ой да не подшиты, стареньки, — замурлыкал тихонечко Макс, перебивая текст свистом.
— Хозяин, — прервал его умиротворенный экстаз появившийся в дверях сантехник. Восточная тюбетейка, сменившая на голове кепку, ясно определяла его происхождение и ориентацию. — Хозяин, все, я ухожу. Принимай работу. Вода есть.
Он нагнулся за своим чемоданом. Ловкими движениями собрал все и быстро защелкнул его. Макс закрыл за ним дверь.
— Так, а что же мне тут нужно забирать-то? — он прошелся по комнатам.
Было чертовски приятно ходить по чужой квартире в отсутствии владельцев. Неловкость от сознания того, что настоящие хозяева уличат его в любую минуту появившись в двери, прошла вместе с уходим сантехника. Макс усмехнулся, представив себе, что сейчас откроется дверь и на него наставят дуло пистолета. Он прошел вглубь по коридору, в самую дальнюю комнату. Тут уже совсем не было воды, все было сухо. Видимо, все просочилось сквозь полы, как сквозь решето, больше залив нижних жильцов, чем виновников потопа. Кабинет, а это был именно он, выглядел ковчегом, специально созданным для спасения всего сущего и ценного. Макс присвистнул. Три компьютера, три плоских экрана стояли в ряд, вдоль стены, на специально оборудованных тумбах, соединенных металлическими конторскими, или офисными полками для бумаг и документов. На кожаном черном диване небрежно лежал раскрытый ноутбук. В полном порядке на полках стояли папки и скоросшиватели.
— Офис на дому, — снова присвистнул Макс.
Он уселся на диван и придвинул к себе ноут. Экран зажегся раскрытым документом.
— Деньги, деньги… дебит с кредитом. Ну да, они ж бухгалтерию у дядьки ведут. Похоже, что они прямо тут ее и ведут. Инет подключен, ничего себе…
Привычные пальцы уверенно и ловко забегали по клавиатуре. Он опять засвистел.
— Ага… тут даже пароля нет. Ну, лохи Лисовские. А если бы все эти соседи, или даже и сантехник…
На минуту он завис с поднятым пальцем в странной позе проигрывающего завсегдатая казино.
Компьютерщик жадно приник к экрану. Он открывал файлы, грузил и перезагружал машину. Проникновение в чужую систему так увлекло его, что он вздрогнул, когда услышал телефонный звонок.
— Да это же Настька, — определитель траурно светился знакомыми цифрами.
— Да, Насть, да тут потоп у них, я сантехника ждал. Уже еду, минутку. Послушай, а тут ключ мне сантехник отдал, куда мне его деть? Ага, ладно.
Макс быстро вернулся в спальню и взял с кресла пакет с детскими шмотками. Потом снова пошел в кабинет.
— Ну хоть попробую, — снова сел он на диван. И уже решительно, без пауз и раздумий, забарабанил по клавиатуре.

ГЛАВА 11

Александр вел машину спокойно, не делая рывков и не дергая руль. Уверенность сквозила во всем, в том, как лежали руки, как четко работал он с переключателем скоростей, как берег сцепление.
Я сидела рядом, оперевшись на бронзовую рукоятку ставшей любимой трости. За окном мелькали голые деревья и кустарники. Черная земля, лишившись травы, не нашла себе новой одежды, или прикрытия, и, для привычного к снегу москвича, все казалось нелепой и дешевой декорацией дурацкого театра, где забыли либо посыпать все белым снегом, либо просто воткнули засохшие ветки в весеннюю землю.
— Слышь, а как так получилось, что у нас тут вторая Палестина организовалась?
— А это идея — Москва — третий Рим. Ты знаешь, все хорошие идеи приходят тогда, когда в них особенно нуждаются. Именно тогда к России присоединилась Украина, — разговаривать было лень, хотелось молча смотреть в окно, жадно впитывать то, что… А что собственно… для меня все это не отсутствовало три года. Это я для всего этого отсутствовала. И то, что для меня было только вчера, для них всех, кто знал меня и жил рядом со мной, прошло три года назад. Я замолчала, не зная, что сказать. Да и зачем боксеру эти знания…
— Ты как отморозок, хоть с трудом, но что-то помнишь.
— Я и есть отмороженный. Ну как, Никон, это наш философ на троне. Ну…, — замялась я. — Не на троне, а рядом и недолго. Тогда была тенденция к тому, чтобы духовная власть была рядом со светской.
— А светская что? Бездуховная что ль?
— Как сказать. Сам все понимаешь, Шур, чего спрашиваешь. Власть, как ни крути, портит человека. Люди начинают хапать. Забывая о том, зачем они тут. Убивают одних, приходят другие, и все начинается сначала. А бояре, так и вообще, все под себя гребли. Люди, они есть люди, не о благе государственном пеклись, а о собственных владениях. Романовы, вот, к примеру, — до избрания еще выродились. Женились на своих родственниках, чтоб земель не делить. И у них уже тогда была наследственная болезнь ног.
— А Никон?
— Одно время Никон имел даже большую власть, чем царь. И вообще, ты знаешь, он носил двадцатикилограммовые вериги. Чтобы бороться с плотью.
— Ты считаешь, это правильно?
— Ну что считать — не считать. Сам посуди. Кто-то должен осуществлять исполнительную власть, а кто-то думать. Философ рядом с правителем, — это старая идея, она не от Никона пошла. Умный думает, страдает, анализирует, а другой — управляет, осуществляет механизм управления. И, что тоже важно, исчезает чувство собственной значимости.
— А это тут при чем?
— Значимость убивает сомнения, способность к размышлению. А хапать, — это же просто. Просто воруй и все.
— А у нас сейчас кто думает?
Я рассмеялась.
— Откуда ж я знаю. Кто-то наверняка все-таки думает, раз мы все еще живы, и не погрязли в хаосе, и не превратились в стадо агрессивных, одичавших человекообразных. Ты, главное, следи, чтобы ехать по карте. Вот, смотри. Уже скоро Истра.
— Ну да, я и еду к Истре.
— Да нам не город нужен. Нам нужно ехать вдоль реки. Смотри сам, тут крест стоит прямо на берегу реки. Вот, разворачивайся.
— Да что такое–то?
— Это, ну вот, ты проехал.
— Да ничего, я сейчас развернусь и на съезд пойдем.
— Давай, поворачивай. Это перед Истрой последний съезд на берег речки был. Нам нужно по берегу ехать. Ну, или идти.
Александр крутанул руль, и мы оказались на встречной полосе так внезапно, что чуть не столкнулись с КамАЗом, полным песка.
— Ну, может, повезет, и идти не придется.
Вот и проскоченный поворот. Медленно мы двинулись вниз, к реке.
Карта молчала. Тут были только современные названия деревушек и обозначения дорог.
— Оооо, смотри! Тебе это ничего не напоминает?
Я ткнула концом своей палки так, что чуть не разбила лобовое стекло.
— Смотри же.
— Да что?
— Да вот же указатель, налево смотри.
— Крест!
— Да, крест. Поворачивай, поворачивай, куда же ты едешь, там река дальше.
Поток машин увлек его уже дальше разворота.
— Так мы никогда не доедем, если каждый поворот будем дважды проезжать.
Наконец, мы оказались на пустынной дороге, узкой и разбитой. С двух сторон подступал лес.
— Ничего себе. А речка-то где?
— Да вон она.
Справа поблескивала серым жидким зеркалом речка. Пологий берег чуть зеленел и рыжел выцветшей травой и сушняком.
Впереди, на холме показалась деревня. Над ней возвышался купол церкви.
— Ты думаешь, что это церковь?
— Крест, может быть, — протянула я с сомнением и посмотрела через плечо водителя. — Да ты посмотри!
В некотором отдалении от этой дороги, в прозрачном лесочке, или даже кустарнике пестрели оградки и кресты.
— Это же кладбище!
Александр резко повернул руль, и в этот раз — как раз вовремя. Мы съехали на песчаную грунтовую дорогу, ведущую к самым могилам. У самого кладбища, у края леса и начала могильных оградок стоял черный феррари.
Машина затряслась на колдобинах неровной и забытой временем дороги.
— Почему ты так уверенно свернул? Может, стоит сначала к церкви?
— Я услышал железо в твоем голосе, — Александр улыбался. Он резко затормозил, и машина чуть не врезалась в итальянского красавца.
— Ну вот, даже тут места мало, — рассмеялся он.
Я открыла дверцу, боксер был уже рядом. Он нагнулся, и я не заметила, как оказалась на мягкой земле.
— А что, у тебя тут есть кто-то?
— Ты знаешь, я понятия не имею. Но вроде бы. Мои предки были отсюда.
— С кладбища?
Александр снова рассмеялся. Он все еще держал меня за руку и с сомнением смотрел на мокрую грязь. Похоже, что к поездке он относился легко, без всякого ажиотажа и нетерпения срубить клад по-быстрому. Это было приятно. Ощущение, что все затеяно исключительно, чтобы развлечь и отвлечь меня, рождало теплое спокойствие.
— Две недели был снег, а теперь вот просто грязь.
— Я не знаю, — улыбнулась я.
— Да, ты у нас как новорожденная. Пошли. Сможешь идти? Иль взять тебя на руки?
— А зачем тогда пришли? Погоди, а что искать?
— Значит так. Поищем могилы моих предков, для начала. Они все из Лужков, деревня тут рядом, за холмом. Прабабка, черт, я все время путаю, кто из них кто, но они были из Истринского района, погоди… И фамилия.
— Значит ищем что? Могилу с твоей фамилией?
— Типун тебе. Прабабка была Суханова, а дед был — Балакирев.
— Значит, мы ищем старую могилу с этими фамилиями?
— Да.
Кладбище было небольшое. Я шла между могил, переступая через корни деревьев. Иногда ограды вплотную примыкали друг к другу, и пройти было невозможно. Тогда приходилось возвращаться и искать другой проход. Я высматривала даты, даты смерти и даты рождения. Могилы были и современные, и старые. Но не раньше 19 века. Конца.
Внезапно мое внимание привлекло движение. Девушка в синей куртке и красной шапочке усердно размахивала руками, ее голова то возникала над оградой, то опускалась в невидимую зону.
Что она там делает. Я подошла поближе.
Лопата быстро мелькала в воздухе, то выбрасывая землю, то с хрустом вонзаясь в песчаную почву. Верхний слой дерна на старой могиле был снят, и она стояла уже по щиколотку в земле.
— Ариадна! — невольно воскликнула я, когда она, услышав мои шаги, обернулась.
— Ну, я Ариадна, ненавижу, когда меня так называют. А ты кто?
— Ты что самозакапываешься? — громкий смех был, наверное, не очень уместен в этом печальном месте.
Ариадна была из другой жизни, в которой я существовала уже без Дмитрия. Несколько дней в одной палате она не замолкала ни на минуту. Правда, разговаривали они с «хирургом», а со мной — чисто символически, не всегда дожидаясь от меня реакции и ответа, но у меня было такое чувство, что я знаю эту девушку давно. Именно она своей непрестанной болтовней вытащила меня из темноты и заставила говорить, ходить, двигаться и реагировать на все одновременно, сразу, не дожидаясь разрешения врачей. Я не ответила на ее вопрос, не поверив, что она не узнает меня.
— Я вас точно знаю? — она снова стала копать.
— Днуха, — я назвала ее так, как называл «хирург». — Это же я, коматозница. Которую ты оживила.
— Ааа, спящая царевна, а что на кладбище потянуло? Думаешь, много упустила? Решила приблизить такую возможность? Условия проверяешь? — она продолжала активно копать.
— Да ну тебя.
— Я ищу своих — прабабку. Или прадедку, — Александр подошел тихо и встал рядом со мной. Я почувствовала его руки у себя на бедрах.
— Ариадна, а ты вроде из Италии, а выходит, вы из одной деревни, — Дна вызывала у меня желание шутить.
— Да, с одного кладбища, — она и не подумала отвлечься, или остановится.
— Да погоди ты, что ты делаешь? — бешеная активность итальянки начинала раздражать.
— Не отвлекай, я хочу череп. Моей прабабки.
— Зачем тебе? Свой, небось, будет не сегодня-завтра, — мрачно рассмеялся боксер.
— Одного мне мало, — буркнула себе под нос девушка.
— Лопату с собой что ль привезла?
— Нет, тут как на горном курорте, на прокат выдают, как лыжи, — она остановилась и с сомнением посмотрела на боксера.
— Ладно, девочки, я загляну в церковь, а вы тут погуляйте. Ходить тут бесполезно, нужно либо точно знать, либо план кладбища попросить.
— Ты думаешь, у них есть? Это самопальное кладбище.
— Самопальных кладбищ с таким стажем не бывает. Кладбища при церквях делали, чтобы было кому отпеть, кому следить за всем этим хозяйством, — я села рядом с ямой Ариадны на низенькую скамеечку.
Александр быстро шагал в направлении деревни.
— А тебя не рано выпустили? — лопата снова замелькала, отбрасывая землю подальше от образовавшейся ямы.
— Я сама ушла, не дожидаясь выписки. Мне «хирург» помог. А что мне было там сидеть-то? Выпустили, скажешь тоже, не психушка.
— После длительной комы у тебя же обезвоживание. Ты должна полгода в себя приходить.
— Ну а почему ты думаешь, что я в больнице приду?
— В смысле?
— Что в больнице в себя, а дома –потеряюсь… Может, я еще где смогу себя найти.
— Да, ладно, скажи честно, небось за любовью бежала… Небось за этим вот, этим вот, — она запыхалась и остановилась, воткнув лопату в землю. — За этим вот богатырем выскочила. Соскучилась?
— Нет, — я опустила глаза. — говорить о Дмитрии не хотелось. Мысль о нем всегда была тут, рядом, она никуда не уходила и не отступала, я даже не старалась о нем не думать, просто все мои усилия были уже теперь направлены на то, чтобы думать о чем-нибудь еще, кроме, помимо него.
— Женился? — догадалась Дна. — Ладно, не буду. Это логично. Раз никто к тебе не приходил, значит милый женился. Переживаешь, небось?
Я промолчала. Сидеть было холодно, я встала и потихонечку пошла вглубь леса.
— Далеко ты?
— Посмотрю в глубине, может, тут как раз древние могилы. Наверняка по краю более современные. Вон, смотри, тут и цветы свежие…
— А вы-то что ищете?
— Александр план нашел. Бумага старая. Вот, решили найти, что это такое.
— Клад что ль думаете тут, в подмосковной деревне? Золото — брильянты?
— А что? Ну хоть какое-то развлечение. Покататься опять же.
— Да ничего тут кроме трупов нет.
— Послушай, неужели ты думаешь выкопать череп?
— А что такого?
— Дна, так ведь могилы же. Они глубокие. Я точно не помню, но метра три точно есть, а может и четыре.
— Что, правда что ль?
— Ну, да, а ты не знала? К тому же, череп ведь ты не целый откопаешь, одни кусочки, и неизвестно, возможно ли будет его склеить.
Уже не оглядываясь на итальянку, я шла глубже и глубже в кустарник. Кладбище, вместе с лесом поднималось на возвышенность, на холм. Земля была рыхлая и мягкая, шаги глушились, ноги проваливались, черпая кроссовками землю и почерневшие листья. Разговаривать уже было бессмысленно, приходилось напрягать голос, звуки которого терялись тут, среди могил и деревьев. Белый камень привлек мое внимание. Славянская вязь и каменный узор определенно делали его надгробием, а не случайным булыжником. Я присела и провела по поверхности рукой, старясь очистить его от грязи и полуистлевших листьев
— Купец, — прочитала я. — А это что?
Два небольших бугорка расположились рядом, один за другим. Тут не было ни оград, ни камней, ничего, что говорило бы о том, что это захоронение. Ничего, кроме формы, самой формы могилы, полуразмытых очертаний гроба, или холма. Я встала прямо на один из холмов. Земля тут была твердая, она не проваливалась под ногами.
Треск веток заставил меня оглянуться. Страх ущипнул меня за внутренности. Вдруг показалось, что кто-то наблюдает за мной. Новый хруст и шуршание послышались совсем рядом. Я подняла свою палку и вязла ее за деревянный конец. Все замерло. Ни одного звука не было больше слышно.
— Уф, — подумала я, — это все место. Кладбище — это всегда жуткие ощущения.
Я перевела дыхание и как можно быстрее стала пробираться сквозь кустарник к более свежим, если можно так сказать, могилам, туда, где выкапывала свою прабабку Дна.
И тут я услышала более определенные звуки. Это было не шуршание, не шорох, не скрип и треск веток, не мягкое шлепанье земли, как будто мертвецы решили выйти из душных могил, начитавшись Гоголя, чтобы подышать свежим деревенским воздухом. Это был вполне реальный, вполне определенный крик конкретной Ариадны. Итальянка вскрикнула, и явственно различимый противный металлический скрежет оглушил кладбищенскую тишину, как грохот церковного колокола. Я, как могла, ускорила шаги, чуть подволакивая ногу, я почти бежала. Дна была рядом. Я увидела ее, все так же находящуюся в полуразрытой могиле своих предков. Она стояла, полуобернувшись в мою сторону. Лопату толстушка держала наперевес, прикрываясь металлической частью как щитом. Перед ней, в этой же могиле, странно приседая, размахивал руками невысокий мужчина в сером плаще.
— С ума сошел, — выкрикнула Дна после нового выпада серого плаща в ее сторону.
В его руке был охотничий ножик. Дна прикрылась лопатой, но в этот раз она не спасла ее. Соскользнув с металла, нож полоснул ее по руке выше локтя. Девушка ойкнула, но лопату не выпустила. Рука дрогнула. Мужчина не обращал внимания ни на что, казалось, он полностью погрузился в борьбу, похоже, он все готов был сейчас сделать для достижения цели — вонзить ножик в тело Ариадны. Он даже не обернулся на звуки моего приближения. Он должен был сейчас и здесь зарезать Ариадну. Я сделала последний шаг и подняла свою трость. Со всей силой, на которую был способен мой посткоматозный организм, я обрушила бронзовую рукоятку трости на голову полоумного бандита. Действие замедлилось, как будто в ход был пущен кинематографический прием. Голова нападавшего обвисла, но не сразу. Сначала он стал поворачиваться в мою сторону, но как-то ватно, не по-настоящему, как будто пружина, которой обладатель серого плаща был заведен, вдруг потеряла свою упругость, — соскочили нарезки, — и теперь она не крутит механизм, а лишь следует за движением детских слабых рук, пытающихся добиться обычной игры от любимой игрушки, давая ей слабые толчки. Я увидела его глаза в глубоких провалах под бровями, грязные щеки, тонкие губы, толстый нос, убого свисающий над короткой верхней губой. Приоткрывшийся рот позволял разглядеть даже зубы. Желтые, то ли от никотина, то ли от кофе, почему-то промелькнуло у меня в голове. Я мысленно плюнула. Да он просто экономит на зубной пасте. Отбеливающей. Его ножик и его рука, машущая им, тоже как-то нереально стали разворачиваться и менять направление движений. Потом голова его странно качнулась в сторону, дернулась, и он, тоже медленно, стал оседать на землю.
Вот тут я не поняла. Человек не может так медленно падать. То ли я стала терять сознание, то ли Ариадна, ухватившая его ножик и руку, удерживала его на весу, но оседал он бесконечно, и мое ожидание дальнейшего его выпада, казалось, длилось целую жизнь.
Тяжелый топот вернул меня в действительность и в обычную временную скорость. К нам бежал Александр. В руках у него был деревянный надгробный крест. На металлической табличке было написано: Жматова Валентина Петровна.
Ножик был уже у Ариадны. Ее синяя куртка была разрезана на рукаве. Кровь текла вниз, ничем не опровергая законы притяжения.
— А это ты зачем несешь? — Дна, как ни в чем не бывало, обратилась к боксеру. — Бугай такой, мертвых на помощь волокешь! Да еще и женщину, — присмотрелась она к надписи.
— Я думал тут банда, — боксер откинул крест в сторону.
— Покажи, что у тебя, — он потянул итальянку за рукав куртки.
— Обалдел что ль? Больно же.
— Быстро в машину, в Истру, там все перевяжем.
— А этого куда?
— Ну не закапывать же его.
Он поднял мужика на руки и понес к дороге. Мы засеменили рядом.

— А ты молодец, я думала, что ты совсем дохлик.
Дна полулежала сзади на сиденье. Куртка была накинута у нее на одно плечо.
— Больно?
— Ну а ты что думаешь? Конечно, больно.
Мы выезжали из Истры, последние дома мелькали за окнами. Темнота наступала с востока, западная линия горизонта сопротивлялась этому изо всех сил. Желтые и красные цвета боролись с синевой и щеголяли успешностью, так и не одерживая победы.
— А менты-то. Хоть объявление бы поставили на кладбище, — так мол и так, тут ходит и убивает маньяк! А то, без предупреждения! Третье убийство, а они кладбище без охраны оставили, — наш мускулистый водитель пытался закурить.
Мы дружно рассмеялись. Дна подняла было руку, сделав движение похлопывания по плечу, но тут же застонала.
— Сиди уж. Не шевелись. Недели две теперь будешь руку свою заживлять.
— Еще неизвестно, как они там зашили. Надо будет «хирургу» показаться, — снова хихикнула Дна. — Хорошо, что толстая, до кости не достал.
Ее темный феррари плелся в хвосте машины боксера.
— Ты куда? Поворачивай.
— Ты чего? — Александр удивился.
— Чего? Ты что думаешь, я оставлю развороченную могилу что ль? Что б ко мне сегодня бабка во сне пришла?
— Слышь, да ты чокнулась. На фига тебе этот череп?
— Да не, я закопать там все хочу.
— Не страшно?
— Вряд ли там два маньяка ходили, — веселье просто перло из раненой Дны.
Кладбище встретило нас темнотой. Достав огромный фонарь и включив фары своей машины и феррари, мы снова углубились в толпу могильников.
— Ты бы уж в машине посидела. Я все закопаю, — на ходу, не оборачиваясь, сказал наш силач.
— Нет, нет, я раскопала, я и посмотрю, чтоб все было нормально. Лопату-то возьми. Контроль — превыше всего.
— Лопата-то какая легкая. Странно.
— Ничего странного. Это титановая лопата.
— Имиджевая что ль? –я вспомнила титановые мобильники, цена которых была в два раза больше обычных. — Из Италии что ль привезла?
— Сондра, откуда ты свалилась? Тут купила, в садоводческом магазине!
Протянув мне фонарь, Александр быстро заработал лопатой. Три минуты, и все стало как было, ровная поверхность земли полностью стерла воспоминание о полдневном мучении внучки в попытках достать череп своей прошлой жизни.
— Все, пойдемте отсюда.
— А вы-то нашли, что копать будете? — Дна проявляла стойкий интерес к этому месту и явно не собиралась так просто покинуть поле боя без всяких трофеев. — Вот странно, почему люди так любят на кладбище ходить? Решайте сейчас все, чтобы не таскаться сюда лишний раз. Завтра тут менты будут, со следственными экспериментами. Помяните мое слово, они любят елозить по местам преступлений.
— А рука твоя?
— А что рука? Она и в машине рука, и тут рука. От того еду я, или тут сижу — сумма быстрее не зарастает. Сяду на пенек, съем пирожок. Разве вы не знаете, что могилы обладают примитивной энергией, втягивающей и засасывающей нашу высшую энергетику.
— Если долго вглядываешься в пропасть — пропасть начинает вглядываться в тебя, — вспомнила я чьи-то слова.
— Сказано красиво, но мы сейчас все равно не найдем могилу. Служка в церкви сказал, что могила в лесу, монашеская могила, просто холмик, без камня и памятника, — боксер вопросительно посмотрел на меня.
— Так я нашла ее днем, — мой шаг вглубь леса стал сигналом для всех.
Я направила луч мощного Сашиного фонаря в том направлении, откуда я сегодня бежала на скрежет скрещенных металлов.
— Вот видишь. Вот она.
Молча, как будто он сюда именно для того и шел, боксер начал копать. Дна присвистнула.
— Ну ничего себе! Заразился могилокопательством!
Она оглянулась, ища, куда бы прислониться.
— Копай, копай, а то зря что ль сюда приехал!
Я направила свет прямо под ноги и под лопату, ловко и быстро отбрасывающую землю в сторону. Александр снял куртку и швырнул ее на кусты — она повисла на ветках.
— Да ты положи фонарь, а то устанешь.
Темнота надвинулась на нас, накрыв с головой. Только ноги и лопата ярко высвечивались, как фрагмент мозаики, облитой со всех сторон черной смолой.
Мобильник засветился голубым светом в руках итальянки.
— Сейчас я «хирурга» позову на этот пир во время чумы. Алле, алле, — заорала она в трубку. — Петя, мальчик, «хирург», давай ко мне. Что? Ты на дежурстве? Ну ладно, может заскочим, хотя нет. Давай, отпросись. И прямо ко мне. Нет, мы тебя заберем. Хорошо.
— Ловко ты, — обратилась она уже к Александру, орудующему копающим инструментом так, как будто бы был профессиональным могильщиком. — И где ты раньше был! — вздохнула она и сунула телефон в карман.
Я стояла в стороне, прислонившись к какому-то дереву. Оно было лысо или голо, или и то и другое вместе. Во всяком случае, что это за дерево определить было уже невозможно. Опиралась я на свою палку, с которой решила больше никогда не расставаться.
Глухой стук заставил нас всех вздрогнуть. Лопата наткнулась на что-то твердое.
— Это что? Крышка гроба уже? — Дна подошла к выкопанной яме. — А ты говорила — пять метров, или четыре… — оглянулась она ко мне.
Боксер стал методично выстукивать поверхность, скрытую еще землей, стараясь определить границы предмета. В какой-то момент лопата провалилась и проникла под эту твердость.
— Да нет, не похоже, — ответил он с запозданием. — Либо я его открываю.
Я тоже приблизилась к кругу света. Александр подцепил лопатой какой-то предмет и пытался вытащить его из земли.
— Только осторожно. Не стучи по нему, — мне вспомнилась археологическая практика на втором курсе. Давай сюда.
Я спустилась в яму и подхватила за край то, что Саша приподнимал лопатой.
— Ого, тяжелое.
— Ты там поосторожнее,
— Ничего, ей полезно, типа физические упражнения, — Дна села прямо на землю, подстелив сброшенную Александром крутку. — Надеюсь, вы нашли стоящую вещь, и вам хватит на новую куртку.
Мы молчали. Земля, даже мокрая, не могла скрыть сияния металла. Это было золото. Боксер перехватил у меня тяжесть и поднес предмет прямо под лампу.
— Что-то блестящее, ребята, а вы не боитесь проклятия кладов? А то, может, черную кошку притащить для начала?
— Зачем?
— Ты историк, а элементарного не знаешь! Найдя клад, нужно стукнуть черную кошку по голове и прокричать — и рассыпься проклятие на 40 голов!
— Какое проклятие?
— Как какое — я даже текст знаю — клад, клад не дайся никому, только сыну моему!
— Это ты про фараона что ль?
Александр молчал, он сосредоточенно вытирал плиту откуда-то взятой тряпкой.
— Каких ещё фараонов, совсем нет. Знаешь, было такое — проклятие Тамерлана? Могила, вскрытая 19 июня 41 года. Проклятие Алтайской принцессы с европейским лицом. Кыдым. А потом там землетрясение было.
— Ладно, пошли, не оставлять же эту штуку здесь, — боксер вынырнул из могилы с плитой в руках.
— А штука небольшая, — присвистнула итальянка. — Где-то 60 на 70 см. Это что, зеркало?
Вопрос прозвучал вполне уместно. То, что мы вытащили из земли бликовало в лучах фонаря и отражало свет как, пусть немного грязная и замусоленная, но вполне зеркальная поверхность.
— Вы что. Правда золото нашли?
— А фик его знает, пошли в машину, там разберемся.
— Может, там еще что-нибудь есть? А? А ты все остальное ментам оставишь?
Землекоп взял лопату и снова простучал и протыкал всю землю в образовавшейся яме.
— Да, вроде, нет ничего больше.
— А может, глубже?
— Да ладно, я сейчас забросаю землей, рассмотрим то, что нашли.
— Да чего ждать, мы теперь посмотрим.
Дна наклонилась над плитой.
— Тут что-то есть, но что это. Посвети-ка мне, Сонь, я ничего разобрать не могу. Все бликует.
Изображения, или надписи разобрать было трудно. Я ковырнула металл. Он, как ни странно, легко поддался под моим пальцем, и образовалась дырка. Сквозь отверстие был виден камень.
— Слышь. Это камень, а золото только сверху, как фольга оберточная. Ну и конфетку вы нашли. Хоть разобрать сможете, что тут.
— По-моему, это икона.
— А по-моему, это князь какой-то, — смотри.
Ариадна показала на шапку и другую атрибутику.
— Ты видишь, это князь.
— Да, это Владимир, но это икона Владимира святого. А тут что?
Я перевернула плиту. Тут была карта.
— Что, опять Палестина, — наследник могилы склонился рядом с нами.
— Да, но, нет, не знаю. По-моему, это план постройки. Крепость, стены, здание.
— Погоди-ка, тут что-то написано, — я направила луч фонаря на обратную сторону плиты, там, где был план постройки.
— Может, развернем конфетку? Может, там, на камне понятнее?
— Погоди, погоди. Это латынь.
Золото повторяло выдолбленные на камне буквы.
«Hic haeret aqua».
— Здесь вода останавливается, — перевела итальянка.
— Ну да, вот теперь все понятно, — рассмеялся боксер, взял плиту и пошел к машинам.

Петр ждал нас на повороте, у «Калейдоскопа». Он стоял, ежась и потирая руки.
— Что это у вас феррари прицепом едет? Обалдели что ль?
Он забрался к Дне на заднее сидение.
— А что думаешь, водить такую машину — легко? — Александр даже не обернулся.
— Да я бы за руль такой машины без прав бы залез! Слышь, боксер, что будет, если водить без прав?
— Права уж точно отобрать не смогут, — рассмеялась итальянка и чмокнула медбрата в щеку.
— Вы что же, на кладбище встретились?
— Угу.
— Прям все, не сговариваясь, встретились на одном кладбище? — удивление выливалось из «хирурга», как белок из разбитого яйца.
— Удивляешься?
— Да не, я всегда говорил, что все там будем, просто не предполагал, что…
— Так скоро? — перебил его боксер.
— А ты, вообще, молодец. Я тебе одного инвалида оставил, а ты двух теперь везешь.
— Живы же, чего говорить.
— И это только начало… — продолжил «хирург». — Хоть раненых не бросил…
Ариадна наклонилась к уху водителя.
— Вот здесь поверни, и вот тут, — командовала она. — Вот здесь развернись и перед этим вот подъездом.
— Слушайте, а разве можно буксировать машину без водителя? — Петр помог Дне выбраться, при этом он дотронулся до раны, и она громко вскрикнула.
— Нельзя приводить льва в театр, — рассмеялся наш шофер.
Мы медленно поплелись в подъезд.
— Я отлично дойду. Возьми плиту.
— Вы что, на кладбище ездили плиты воровать? Череп и плиты, ну вы даете.
Петр все никак не мог успокоиться. Он почти кричал, смеялся, и глаза его сверкали.
— Голубчик, ты что наглотался там чего?
Уже в подъезде боксер догнал нас со свертком в руках. Грязная ткань, о которую он наверное, обычно, вытирал руки, ничем не выдавала драгоценного содержания.
— Допингуешь что ль? — не отставала от хирурга девушка. — Ой, — вдруг остановилась она перед дверью квартиры. — У меня ключей нет.
— Опять, — медбрат сверкнул глазами. Зрачки его и правда были расширены. — Девушки, вроде диагноз у вас разный был, а с головой плохо одинаково. А может, у вас головы клонированные, — он захохотал и уселся на ступеньку.
— Дурак ты, Петька, я ключи в машине забыла. И от машины тоже. В зажигании.
Вся компания медленно стала спускаться к выходу.
— А что, это что значит, мы сейчас машину будем взламывать?
Ответить итальянка не успела. Мы вышли как раз вовремя, чтобы стать зрителями не так уж часто случающегося зрелища.
Хотя, наверное, я говорю цинично, но последние дни способствовали развитию этого качества.
Дна остановилась прямо на выходе из подъезда. Я выглянула из-за ее плеча, не понимая, что происходит. На всякий случай я обняла ее за плечи, думая, что ей стало плохо от потери крови, или от боли. Я протиснулась вперед и заглянула в ее глаза. Они были расширены и смотрели в одну точку. Постепенно они приобрели злобное выражение… Даже не злобное… Ненависть вспыхнула в них. Я обернулась, чтобы увидеть, что вызвало такую волну эмоций.
Черный феррари ензо был распахнут. Дверцы были открыты, и туда со смехом втискивались четверо подростков. Самый высокий, в сером капюшоне, наброшенном поверх черной куртки, уже сидел за рулем. Они не видели нас в провале темного подъезда. Темный, черный вечер поздней осени создавал иллюзию вседозволенности и невидимости преступлений.
— Да что же ты молчишь! — вскрикнула я, но Дна схватила меня за руку.
Я ничего не понимала, но, судя по коварству и злобе в глазах девушки, она знала, что делала. Спустя несколько секунд это поняла и я.
Дверцы захлопнулись одна за другой, движения сопровождались смехом и бренчанием гитарных струн.
— Хэй, куда же вы! — вопль «хирурга», который тоже выбрался из подъезда, стал катализатором того, что случилось дальше.
Машина резко рванула с места. И тут же превратилась в ракету, если это был не полет, то и не езда. На бешеной скорости, на повороте со двора на дорогу она влетела в фонарный столб, подпрыгнула, перевернулась и раскололась, как матрешка, на две половины. Через пять секунд все полыхало. Выкарабкавшиеся двое — факелами катались по земле, пытаясь сбить пламя. Их крики, и крики тех, кто горел в машине, пытаясь вырваться из железной ловушки, вызвали у итальянки истеричный смех. Дна колыхалась, ее грудь вздрагивала, она издавала приглушенные хрюкающие звуки, как будто самый невероятный клоун проделал перед ней свой коронный номер.
— Ну все, пошли, ребята, будем дверь взламывать, — она развернулась и исчезла в темном провале старого подъезда.
— Опять? — только и оставалось произнести «хирургу».

ГЛАВА 12

Дмитрий гнал как на гонках. Уехать из дома, от сумасшедшей Насти… Нет, не так. От взбесившейся Насти. Нет, опять не так. Уехать от себя… От воспоминаний… Нет. Да не так, опять не так. Все не так. От возбуждения, от дикого, бешеного желания, охватившего его при прикосновении давно забытых губ… Тело, возбуждение, память тела вернулась, он знал, что он потерял и что хотел вернуть. Наваждение, отупение, и неотступное желание вернуть все — заполнило его мозг. Вот оно счастье, он только что держал его в руках, теплое, трепетное, желанное. Волчонок, котенок, его ластящийся зверек, трепетный, как… Сравнений не было… Просто тело горело… Казалось, что кожа зажглась, и если эту кожу не приложат сейчас к телу Сондры, она превратится в пепел. Он вспомнил, как по-разному целовались Настя и Сонька. И тут же чертыхнулся. А Сондре-то сравнивать было не с кем. Она сразу поняла, что он не так целуется. Да, Настя целовалась по-другому. Она вообще не очень любила целоваться. Как-то даже проскочило у нее — ты что, сексуальный маньяк! Она была хозяйственная девушка.
Дмитрий мотнул головой, чтобы отбросить эти мысли, хотя чувства вины не было. Жизнь, вот кто виноват! Это жизнь так повернула, отняла у него любимую, связала с чужой, которую он не понимал и не любил. И не хотел. Зачем женился. Да все женятся. Не жить же одному. Не ходить же по шлюхам. Возбуждение снова горячей волной заискрилось по жилам. Черт возьми! Вот она рядом, только руку протяни, никуда не делась, не умерла, ни на том свете, а тут, на этом, никуда не уехала и не ушла! Как такое может быть? Чтобы можно было прикоснуться, и — нет; чтобы умирать от любви и желания к любимой и желанной, живой и любящей, — и опять — нет, чтобы, она ведь тоже умирает от любви и желания… и… и что? Не быть вместе… Да это же несправедливо!
Дмитрий осознал реальность только когда оказался у родительского подъезда.
— Фиг знает что! К родителям не пойду!
Он вышел из машины и посмотрел на светящиеся окна.
Как все надоело, подумал он. Сейчас будут выспрашивать, а что случилось, а как там Настя, как Игорек. Объясняться не хотелось. Говорить с родичами — было последнее, о чем он мечтал в данную минуту.
Дмитрий закрыл глаза. Тут же все поплыло, он ощутил запах тела, новый запах, но враз ставший желанным и любимым.
Без колебаний он сел в машину и поехал обратно, к дому Сондры.
— Это была первая реакция, все это ерунда, она увидит меня снова и поймет, что мы любим друг друга, а так и есть. Ну она же не дура, должна понимать, что лучше меня ей теперь не найти. Нет… Не то я говорю… То, что у нас было, не перечеркнуть каким-то браком… Поспешным. Неудачным. Ну, было и прошло.
Дмитрий гнал обратно в Тушино, по кольцевой, туда, где в заброшенной квартире ждала его Сондра. В том, что она ждала его и переживала, он не сомневался. Он прочел это в ее глазах. Конечно, ждала. Или она разлюбила его? Такого не могло быть. Может, просто не разглядела его, не узнала, не ощутила его. Может, она просто еще не поняла, что он готов остаться, что он, так же как и она, любит, помнит, и что у него ничего не прошло. Ничего не прошло. Как будто не было этих трех лет. Увидел ее — и все пропало. Он сразу ощутил, что не жить ему без Сондры, так же как и ей без него. После всего, что между ними было… А что было?
Он въехал во двор Сондры. Ее окна были темными. Неужели она спит? Смогла заснуть после того, как выгнала его?
— Что, милок, вернулся? — все тот же дед ухмылялся беззубым ртом. — Выгнала тебя Сонька, молодец девка.
Дмитрий стоял в нерешительности. Он не знал, стоит ли ему рваться к ней, или… Что, или? Другой вариант ему в голову не шел. Собственно он и ехал к ней, чтобы заставить ее вспомнить, посмотреть на него, пусть посмотрит, как можно отказаться от любимого….
— А почему ты думаешь, что она тебя забыла? Она тебя отлично помнит!
В руках у деда было уже другое пиво, но тоже бутылка была большая.
— Ты б лечился, а?
— От чего, красавец?
— От алкоголизма.
— Блин, — вдруг как пацан цыкнул старик. — Ты говоришь, как человек, который никогда не пил и не принимал колдрекс, — сострил старый алкаш. — Что ты можешь понимать! Откуда тебе знать, что такое алкоголизм!
Дмитрию совсем не хотелось поддерживать эту перепалку. Он сомневался. Волна нерешительности и неуверенности накатила на него. Ну, правда, зачем он тут? У него есть жена, ребенок, теплая, уютная, отдельная квартира. Там его ждут и любят.
— Да, под сидячий камень принц не идет… — снова заулыбался старик. Два желтых зуба торчали по сторонам, под верхней губой. Она проваливалась в беззубую пропасть, прикусывалась и пропадала, временами изрыгая брызги пива прямо в лицо собеседнику. — Не боишься там плесенью покрыться, не дождавшись?
— Не плюйся, дед.
— Ты думаешь, она в мечтах представляет себе такую неземную картину, как въезжаешь ты, принц, на своем белоснежном… что там у тебя, прям на пятый этаж, и достафая, — он произнес это слово через «ф», потому что беззубый рот не все мог произнести четко. — четыре красные гвоздики, предлагаешь ей руку и сердце… в обмен на печень и почки, — дед засмеялся, хрипло и неприятно. Голова его наклонилась, он совсем сгорбился и закашлялся. Но, увидев, что Дмитрий повернулся к машине, он снова ожил. — Да, и поэтому она так красиво ходить стала… выпрямив спинку… и оттягивая носочки… с палкой в руках.
— А я-то что могу, — вдруг прорвало парня. — Я пришел, она меня выгнала. Может, она забыла меня, не любит.
— Может, и забыла, не приходя в сознание, забыла и все. Особенно беременной она легко это смогла сделать. Три года — это большой срок.
— Смеешься, дед, да срок. Поэтому и женился. Врачи же сказали…
— Да чего ты оправдываешься. Женился и женился, — алкаш совсем сдох, голова повисла между плеч, драное черное пальто распахнулось.
— Пойдем, дед, я тебя домой отведу, ты замерзнешь тут совсем.
— Дурак ты. Ты даже не заметил, что я тебе сказал.
— Что ты мне сказал?
— Она беременной под машину попала.
— Да знаю я.
— Мне бабка ее сказала, — ответил на невысказанный вопрос парня алкаш.
— Ладно, дед, пойдем, я тебя отведу, нельзя тебе уже оставаться здесь.
— Нет, ты не понимаешь, мальчик, почему вы все…
Дмитрий поднял его и потащил к подъезду.
— Какая квартира?
— И крыло из-за плеча, — запел вдруг мужичок, заорав на всю ивановскую.
— Искривление ноги.
— И зеленая мочаааааааааааа.
— Ууу, дед, какой натурализм, да и кривые ноги не у крылатых.
— Забыл, а какашки какие… У шаманши три соска… — снова заорал он, вспомнив следующую строчку.
— А почему крыло одно? Как же он летает? Прихрамывая?
Дмитрий был рад отвлечься и заняться дурацкими хлопотами по устройству деда. Воспоминания и возбуждение отступало. Пьяные крики уводили его от мрачных мыслей и нехорошего предчувствия того, что вот так просто, как ему представляется, все это не кончится.

Дмитрий очнулся с тяжелой головой. Спал он, как ни странно, на кушетке. Рядом стоял низенький столик, древние граненые стаканы напомнили ему о вчерашнем вечере. Голова раскалывалась. Бутылка водки и пара банок пива рассказали диагноз. Он с жадностью ухватил щепоть квашенной капусты, стоящую тут же в тарелке.
На кухне были слышны плескание воды и звяканье посуды.
— Очухался? — при дневном свете алкаш выглядел еще страшнее. Сероватое, даже землистое лицо было опухшим. Голова казалась чрезмерно большой по отношению к щуплому, изможденному, истощенному телу.
— На себя посмотри, — Дмитрий взял чашку со стола и с сомнением посмотрел на коричневый налет на стенках. — А где ты взял такие стаканы? Я уже спрашивал? Ответа, правда, не помню.
— Помой, если не доверяешь, — старик следил за телодвижениями Дмитрия. — В школе на память взял. Когда учился.
— О! Так это антиквариат! На Сотбис не пробовал?
В углу кухни, на маленькой шаткой табуретке стоял телевизор. Дед оживленно щелкал пультом.
— Смотри как, 5400 шлюха стоит. Везет кому-то, может себе позволить.
Дмитрий хмыкнул.
— А тебе-то зачем?
— Затем же, зачем тебе.
— Мне не нужно.
— Да ну? — дед аж припрыгнул со стула. — А женился кто, когда любимая еще дышала? Не дорого тебе ****а обошлась?
— Ты, прям, как она рассуждаешь.
— Я говорю о любви.
— Ну точно, прям, слово в слово. Замолкни, старик, скажи лучше, какое сегодня число.
— 9 октября. В 1914 — после месяца осады русские войска отступают от австрийской крепости Перемышль. В 1932 — исключаются из партии и отправляются в ссылку Зиновьев и Каменев. В 1942 — в Красной Армии устанавливается полное единоначалие и упраздняется институт военных комиссаров. 1975 — Андрею Сахарову присуждается нобелевская премия. Академика-диссидента в Осло не пустили, и на церемонии награждения нобелевскую лекцию «Мир, прогресс, права человека» зачитывает его жена Елена Боннээээр, — дед смешно протянул звук «э», так, будто изображал французское произношение. — 1989 — на центральном телевидении проходит первый сеанс здоровья врача-психотерапевта Анатолия Кашпировского.
— Это что, все 9 октября было? Это все ты в шалмане выучил?
— Да я сам у него лечился.
— У кого?
— У Кашпировского.
— Не помогло. От алкоголизма?
— Как догадался? — ощерился парой желтых зубов старик.
Дмитрий сосредоточенно тер чашку. Как ни странно, у деда был и комет, и жидкое мыло, и даже губки для мытья посуды. Но как ни тер внутреннюю поверхность чашки, как ни старался увидеть белизну фарфора, все было напрасно, коричневый налет въелся намертво и стал частью предмета.
— Дед, что ты с чашкой сделал?
— А что ты сделал со своей душой? Как возможно было отойти от любимой девушки? Как можно было вот так, просто променять ее на ее подружку, вот так просто забыть о ее существовании, и! что самое интересное! Думать теперь, что она вот так же просто! как ты забыл, так же просто забудет твою измену?
— Не учи. Достал уже, а? Что мне было в монастырь что ль идти?
— Каждое действие необратимо. Ты совершил действие — оно накладывает налет на твой разум, мозг. Вот ты — изменил своей первой.
— Да не изменил я, сколько можно-то.
— Ты изменил Соньке, — настойчиво повторил дед. — Теперь ты прибежал, как ни в чем ни бывало, заметь, у тебя там сын, жена, какая никакая, но ты выбрал ее. Значит, ты изменил второй жене.
— И сколько у меня, по-твоему, жен? — Дмитрий хмыкнул, все это начинало его забавлять. Он не помнил, что он говорил вечером, голова трещала, может, он слишком быстро напился и отключился.
— Ты изменяешь второй раз. И на что ты рассчитываешь? Что, глядя на твое ангельское личико, Сонька наша побежит за тобой и даст тебе все, что захочешь?
— Да нет, просто она же любит меня!
— Что ты все заладил, она любит, она любит! Речь ведь не о ней. О тебе! В тебе дело все! Она-то любит! А ты? Ты кто такой вообще?
— Я тоже ее люблю! Я же пришел.
— Ты? Да знаешь ли ты, что любовь — это свойство души, или мозга, если по-современному. Что дело тут не в тебе, а в ней, в Соньке. Что она умеет любить, а ты нет. Способности нет у тебя такой. А то, что ты сделал и вовсе наложило уже необратимость химической реакции, процесс пошел…
— Шалманное обучение у тебя, дед. То во мне дело, то в ней. Противоречишь ты сам себе. Фантастика у вас под пиво идет, иль под водку? Я тоже умею любить. Любить все умеют, — ухмыльнулся парень.
— А рисовать как Рембрандт ты умеешь?
— А при чем здесь это?
— А с чего ты взял, что ты умеешь любить?
— Меньше пить надо, старик, неужели ты один, и за тобой некому присматривать?
Дмитрию было совершенно все равно, что там бормочет этот алкаш.
— Часть мозга, да… точно… у тебя ею и не пахнет.
— Ну что ты заладил там?
— Как сказать. Вот ты пил когда-нибудь на вечеринке? Ты замечал, что когда ты пьян меньше других, то ты сразу видишь более напившегося, а он, заметь, этого не замечает. Более пьяный не улавливает разницы между собой и менее пьяным, а более трезвый улавливает.
— Тьфу, дед, что там кто улавливает, давай чай, и хватит болтать. Не усложняй, да…
— Как хочешь, я как раз об этом и говорю, что более трезвый и умный видит глупого, а глупый умного — нет. А у тебя просто нет той части мозга, которой любят, а условный рефлекс предательства уже выработался. Не жилец ты уже. Он такого не любит.
— Все, ладно, я пошел. А он, — это кто?
— Неважно.
— Ну хорошо, дед. То есть ты считаешь, что Сонька ко мне не вернется? И мне, хоть кол на голове теши, не вернуть ее уже?
— Если она не дура, нет. Лучше один раз пережить твое предательство, чем переживать его снова и снова, а ты уже гуляка, ты потом все равно к другой пойдешь, к третьей… Все равно предашь…
— А если я найду, кто ее сбил? Если я найду того подонка, который ее… ну который наехал на нее.
— А чего его искать. Это ты.
— Я? Я ее в больницу отвез.
— А ты вопрос задай.
— Какой?
— Простейший! Фильм про Джеймса Бонда смотрел?
— Нууу, разведка-то тут при чем?
— Вопрос, который обычно задет сыщик: кому это выгодно?
— Что выгодно?
— Ты совсем дурак, иль притворяешься?
— Вот, давай без оскорблений, со своими пропитыми мозгами, скажи еще, что ты видишь меня более глупым, чем ты.
— Кому было выгодно устранение Соньки?
— С ума сошел? Кому это могло быть выгодно? Она что — английская королева со стареющим принцем. У нее и нет ничего!
— Ты-то был. Вы жениться собирались?
— Вопрос пока так не стоял.
— Она беременна была.
— Ну да, — с сомнением протянул Дмитрий. Он нашел у старика даже кофе. Ароматный пар поднимался и трезвяще действовал на голову. — Поженились бы рано, или поздно. Ну и что?
— А теперь ты на ком женат?
— Дед, может опохмелишься? — поняв куда клонит старик, Дмитрий даже привстал со стула.
— Больше логических объяснений нет. Разве только маньяк какой врезался, потому как нетрезв был. Ты веришь в это?
— А почему нет? Может, это и была случайность. И никто не виноват.
— А может, она вела дело о пеликанах? Помнишь, такой фильм был? Она же историей занималась, представляешь, выкопала какую-то страшную историческую тайну, места, типа, захоронения немецких диких уток у нас на Сходне, их отстрел и поедание бедными голодными русскими — и все. Немецкая разведка, ФСБ, КГБ, служба внешней разведки ее устранили, как нежелательную свидетельницу. Может, нам тут разведчиков пошукать? Раз Сонька вернулась. То опасность нависла над ней снова, — тебе это в голову не приходило?
Кофе блаженным райским напитком побежал по жилам. Дмитрий закрыл глаза.
— Кофе после водки, зря ты это.
— То, что ты болтаешь, дед, полный бред. Гонишь ты все. Все это твое больное, отравленное алкоголем воображение.
— На мосту стояли трое, он, она и у него. А ты в общем хоре мальчиков-зайчиков… под управлением конечностей, и… неуправляемые дирижерские палочки…
— А ты считаешь деньги перед зеркалом. Если принимать твою теорию, то, что получается? Что Настька убила Соньку, ну то есть…
Старик согласно закивал головой.
— Да никогда этому не поверю.
Дмитрий допил последний глоток кофе.
— Все, дед, пошел я. Не будем позиционировать себя как оппозиционеры. Не будем поддерживать теорию заговора кота и бутерброда.
— А я к тебе разве грязно приставал? — старик открыл холодильник. Там была новая, непочатая бутылка водки.
— Ничего себе, дед! Да ты кучеряво живешь! Откуда у тебя столько водки в холодильнике?
Дед ловко открыл бутылку, поставил со звоном два новых стакана, плеснул туда прозрачной жидкости. Стаканы мгновенно покрылись испариной.
— Я приставал к тебе официально, как дипломат иностранной державы к дипломату иностранной державы… в общем, как к своему…
— Ничего подобного, дед, — Дмитрий поднял стакан и понюхал жидкость. — Ты лезешь не в свое дело, дед. Как тебя зовут-то, вообще?
— Я просто любопытен, от этого мое дело везде, где мне любопытно, — дед опрокинул стакан и снова полез в холодильник. Там стояла в банке селедка в кусочках.
— Не, старик, я поехал. Не буду я.
— Василич.
— Что Василич?
— Да ты тупой, вообще. Василичем меня звать. Короче. Ты можешь жить как жил. Это уже ничего не изменит. Ты можешь копать. Но для этого, ты должен построить первую гипотезу, сделать первое предположение. Как минимум.
— Василич, а ты-то откуда знаешь? Ты что — спецназовец в несознанке?
— Чем больше гипотез, тем больше шансов раскрыть и решить задачу. Чем больше вариантов решений, соответственно, тем больше возможностей найти отгадку. Но тут у тебя, как ни крути, я других вариантов не вижу.
— Ты спятил, Василич, пей свою водку и не лезь со своим рылом в калашный ряд.
Дмитрий хлопнул дверью. Лифт не работал, пришлось спускаться с девятого этажа пешком. Старик жил под самой крышей. Усталость и апатия навалилась сразу же, на улице. Что за чушь, что делать, и кто виноват, да какая разница теперь, кто виноват. Дмитрий сел в машину и медленно поехал к дому. Хотелось есть, позавтракать после всего, что случилось, было не лишним. Пока открывал дверь, он уже с удовольствием думал о доме, о нарядной Насте в шелковом голубом халатике. Привычное место, привычные мысли, привычные желания. Не об этом ли говорил старик. Возможно… возможно…
Дома никого не оказалось. Пустая кухня, пустая детская. Насти не было, не было записки, не было Игорька и Сашки. Он сел на кухне и с тоской посмотрел в окно. «Я ее убила. Дальше что?» Интонация вспоминалась лучше, чем сами слова. Странно. Зачем нужно на себя наговаривать? Хотя, это просто так, чтобы я… Дмитрий намазал себе маслом бутерброд и пошел в спальню. Он огляделся. Какая чушь! Что тут можно искать спустя три года. Даже если что-то такое и было. Да глупости все это! Как такое в голову придти могло!
Он открыл шкатулку. Вынул верхний слой. На дне лежали ключи.
— Ну конечно, это ключи от квартиры, в которой Сашка живет. От их родительской квартиры.
Дмитрий стоял несколько минут с зажатыми ключами в руке.
— А почему бы и нет?
Аппетит пропал. Дмитрий положил свой недоеденный бутерброд и вышел.

ГЛАВА 13

Мнишек, Мнишек, Мнишек… Шипение слышалось со всех сторон. Шипение ее языка. Чужого тут. Интонации… Разве она виновата? Они сами ей присягали. Дважды!
Ну почему фортуна так с ней жестоко обошлась? За что?!
Все предали ее! Все! Даже те, кто не должен был!
Отец… Муж… Любимый… Король…. Все…
За что? Она верила отцу, доверяясь ему во всем. Разве она в 15 лет, воспитанница самборских бернардинцев, что она понимала? Послушная во всем богу и отцу, она делала все, что он говорил ей. А он предал ее. Предал и продал. Получил золото и сбежал, когда жаренным запахло. И сбежал! Бросил и сбежал! Завез в Тушинский лагерь и уехал! В надежде, что тут еще может что-то выгореть. Почему он оставил ее здесь одну? Как она ждала его в Тушино! А он даже весточки ей не написал. Сколько она ему послала писем! Сколько мольб и просьб, сколько слез! Так и не увидела она его больше. И не увидит никогда. И внука своего он тоже не увидел. Бог не дал.
«Не знаю, что писать к вам в печали, которую имею, как по причине отъезда вашего отсюда, что я осталась в такое время без вас, милостивого государя моего и благодетеля, так и потому, что с вами не так простилась, как проститься хотела, а паче я надеялась и весьма желала, чтобы из уст государя моего батюшки благословение получить, но видно того я была недостойна».
Марина дословно помнила эти письма. Она долго сидела над ними, обдумывая каждое слово, каждый знак, чтобы высказать свою горечь и тоску по отцу, свою растерянность и потерянность без него, — единственного, кого она слушалась и кому верила. Даже с мужем, с тем, кого решил дать ей в мужья отец, она смела разговаривать только через отца. «А когда будете писать Димитрию, к его царской милости, упоминали бы и обо мне, прося его о том, дабы я у него почтение и милость иметь могла!».
Как она была одинока тогда, когда ей нужно было даже представительство отца перед названным мужем.
Марина вытянулась на скамье. Закрыла глаза. Злоба заполняла сердце. Воспоминания рождали не лучшие чувства.
«Обещаю исполнить все то, что вы мне поручить изволили, и так поступать, как вы мне повелели».
Слова ее писем капали чистыми звонкими звуками, как отдельно взятые ноты в церковном хоре, в котором нежные детские голоса звучат эхом под высокими сводами. Только эха не последовало. Ответа не было ни на первое письмо, ни на второе, ни на третье. Она осталась одна. Отец. Как он мог так поступить! С ней, с дочкой своей. Она же делала все, что он говорил ей, все, послушно и терпеливо выдерживая тяготы дороги, ссылки, лагеря. А он предал ее. Да, другого слова нет.
Она улыбнулась, вспомнив, как просила его прислать ей вещи, ткани, еду. Детская наивность.
«Прошу вас, милостивый государь мой батюшка, чтоб я, по милости вашей, могла получить черного бархату узорчатого на летнее платье для поста, двадцать локтей, прошу усильно.
Помню, милостивый государь мой батюшка, как вы с нами кушали лучших лососей и старое вино пить изволили, а здесь того нет, ежели имеете, покорно прошу прислать».
Эхо. Ответ, весточка, пара слов для дочки. Ничего не получила она из Польши. Почему он не ответил? Ну, хоть что-нибудь. Хоть какую-то весточку. Что же за человек был ее отец, если он так спокойно продал и бросил ее?

Звук шагов остановил поток воспоминаний. Дверь, скрипучая и щелястая, отворилась медленно. К серому свету зимнего дня прибавилась мерцающая желтизна свечи. Порыв сквозняка сорвал каплю подтаявшего льда, сосульками свисающего с высокого, засыпанного снегом окна. Вода привычно упала на каменный пол. Шлепок прозвучал громче скрипа открываемой двери. Марина вздрогнула, открыла глаза, приподнялась на локте.
В темном проеме двери едва обозначилась фигура в черном. Сдвинутые брови стали причиной глубокой вертикальной морщины между ними. Черные глаза сверкали отраженным светом свечи. Женщина молча смотрела, не шевелясь и не входя в келью. Пламя, горящее перед ней, наверное, мешало ей видеть то, что происходит внутри. А может быть, она этого и не хотела.
Марина тоже молчала, внутренне готовая к смерти, даже к пыткам. Ей было все равно, что будет с ее телом. Внутренний огонь обиды и боли сжигал ее, пожирая внутренности, сердце, где-то там, за грудиной. От бессилия все изменить, переправить, пережить, переделать, передействовать, кололо прямо под ребрами, мурашки разбегались до кистей рук. Маленькие, слабые, израненные и обмороженные руки сжимались в кулаки, чтобы таким способом доказать… Доказать что? Кому? Зачем? Поздно. Это слово ударом кнута останавливало движение мысли, поток воспоминаний и обид, лишало воли, обессиливало.
Марина снова опустилась на скамью, легла и закрыла глаза. Пусть будет, что будет. Она смирилась. Ей все равно. Борьба. Она была в прошлом. Когда, казалось, можно было что-то исправить. Теперь нечего было исправлять. Не подотрешь, не зачеркнешь. Хотя… Она еще была жива. Это наверняка было ошибкой.
Шаги послышались внутри кельи. Женщина вошла, ее одежда прошуршала совсем рядом, пахнуло ладаном, звуки свидетельствовали о ее приближении.
— Открой глаза, — голос был груб и низок. — Сядь.
Одним рывком Мнишек поднялась на своем жестком ложе, спустив ноги на холодный пол. Глаза увидели пачку бумаги.
— Вот тебе бумага. Вот перо, вот чернила.
Все это со стуком появилось перед глазами пленницы.
— Можешь писать, что хочешь. Можешь писать кому хочешь, хоть господу богу. Только имей в виду, дальше этого монастыря все это не выйдет. Так же, как и ты.
— Зачем тогда бумага? — Марина не сразу поняла, что ей дают то, что она просила. Дают, но как-то странно.
— Ты же просила.
— Я хочу исповедаться.
— Вот и исповедуйся.
— Но вы же не вышлете все это папе?
— Не вышлем, — грубо повторила игуменья.
— Зачем тогда бумага?
— Ты же исповедаться хотела.
Все пошло по второму кругу.
— Кому?
— А зачем для исповеди бумага? — игуменья смотрела еще строже, как будто у нее попросили кусок мяса в самый страшный пост.
— Чтобы послать письмо к папе.
— Исповедь, или письмо?
— Исповедь.
— Если мы тебе для исповеди не подходим, зачем тогда сюда пришла? Ты что, нас за нехристей считаешь? Нам исповедаться — грех?
Марина молчала.
— Я сюда не приходила.
— Я ухожу. Не нужна бумага, — заберу.
— Нет, пожалуйста, оставьте, но я сюда не приходила, он привез меня.
— Кто?
— Отец.
— А ты маленькая? Сама царицей стать не хотела?
— Хотела.
— На троне в каменьях сидеть не хотела? Богатство перебирать полными горстями.
— Хотела.
— Игрушки играть, танцы плясать, нам тут понавезла нехристей. Это зачем все было?
— Это не я.
— А кто?
— Я всего лишь орудие в его руках.
— В чьих? Отца твоего?
— Бога.
— Эка ты, Бога вспомнила. Раньше, голубушка, нужно было помнить о нем, когда рот на чужое разевала, когда подарки принимала, когда во грехе жила с воришкой.
— Я не жила во грехе. Мы повенчаны были в вашем соборе. И ты это знаешь.
— Не знаю и знать не хочу. К чему мне это? Ты — зло. А зло должно быть уничтожено.
— Но ведь… — Марина замолчала. Странно, ей становилось легче от разговора с этой черной, суровой женщиной. — Мною двигал Бог. Это вам нужно задуматься, зачем я сюда пришла. Может, вы неправильно живете? Может, я вам принесла то, что…
— Смерть и войну ты принесла… И толпы нехристей. Чужеродных воров. Разграбление на землю нашу. Вот что ты принесла!
— Каждый получает то, что заслужил.
— Это говоришь ты? Тебе что, мало? — черные брови игуменьи взлетели вверх. Что-то человеческое послышалось в ее голосе. Марина с удивлением посмотрела ей в лицо. Злобы не было.
— Думаешь, я заслужила большего?
— Куда уж больше. Малыша убили, мужа убили, тебя тоже скоро вздернут.
— Ты считаешь, я это заслужила?
— Сама сказала.
— Думаешь, это расплата? За что? Я вам лично ничего не делала. Не убивала, не грабила, не насиловала.
— Ты принесла это с собой.
— Но это заслужили вы. А за что плачу я?
— У тебя, похоже, совсем рассудок помутился от горя. Пиши, что хочешь.
Стремительно, совсем не так как появилась, игуменья вышла из кельи, рассеченный воздух колыхнулся, и чуть не погасил свечу, которую она забыла на столе. Пламя затрепетало на кончике черной нитки, угрожая совсем исчезнуть, моргнуло, почти погасло, и возродилось вновь, выпрямилось и ровным светом зажелтило поверхность оставленной бумаги.
— А мне все это за что? — вслух произнесла пленница.
Живое пламя приковывало взгляд. Зеленые глаза Марины стали почти черными — расширенные зрачки заняли все радужное поле.
— За что же, за что, — шептала она.
Прошлое, такое прекрасное и яркое, праздничное и радостное подсказывало ответ. Цветные картинки промелькнувших декораций возникали на язычке пламени принесенной игуменью свечи. Мгновения проносились, напоминая пережитые чувства восторга и наслаждения. Мелькнув красочностью, пространство сворачивалось и сгорало в середине пламени, оставляя лишь голубую полоску, облизывающую таящий воск.
Какой был арапчонок в той карете, что прислал за ней Дмитрий. Он пленил ее воображение, влюбил ее в себя. Такой забавный! Как она просила его вернуть, когда их выгнали из Москвы и повезли в ссылку в Ярославль. …Какая была карета! Она была красивее всей Москвы. А лошади! 12 ногайских лошадей, запряженных в волшебной красоты карету. Белые с черными пятнами, как тигры, или леопарды, которые были так похожи, что нельзя было отличить одну от другой. Высокая, большая карета, покрытая алым золотым глазетом, внутри была обита соболями, вся вызолочена, и золотыми звездами испещрена. Ступицы у колес покрыты были листовым золотом, а спицы выкрашены лазурью. Спереди, где должен был быть сундук, стояли два человека, одетые по-английски, держа в руках золотые розаны, на верху кареты золотой орел; по бокам она была разукрашена драгоценными камнями, жемчугом и золотом. В карете, встретившей ее у самой Москвы-реки был сюрприз. Внутри сидел красивый маленький арап, державший на золотой цепочке обезьяну, с которой он играл. Какой же был смешной этот арапчонок! Царевич Дмитрий был настоящим кавалером. Он умел ухаживать, хотя и был сам некрасив. Царевич. Почему царевич? Тогда он был уже царем…
А свадьба в Кракове! С ней танцевал сам король. Голова кружилась от упоения своей красотой и удачей. Она, Марина, была центром вселенной, все хотели говорить с ней и танцевать с ней. Красавица. Отец потирал руки. Она была гордостью семьи.
И как все переменилось. Неужели за те несколько часов праздника она платила теперь всем, что имела.
Она вспомнила древнюю сказку, которую рассказывала ей бабка. Как же там было — что выбираешь — счастливое начало и ужасный конец, или несчастье и неудачи вначале, и счастливую старость.
Может, это и есть смысл и тайный закон человеческой жизни? За все надо платить. За каждое удовольствие, за каждую удачу, за каждую радость расплачиваемся слезами, горем. Но это же несправедливо! Так жить нельзя! Зачем тогда жить, если одни несчастья причитаются нам по закону.
Закону! Какому закону? Кто его придумал?
Марина решительно придвинула к себе бумагу, и обмакнула перо в баночку с чернилами. И снова замерла. Чернила капнули на бумагу, но шляхтянка даже не заметила этого. Сколько писем она написала!
— Господи Боже, — вывела она нетвердой рукой. — Меня все предали. Все, кого я любила, и кто должен был любить и покровительствовать мне. Все отвернулись от меня, предали меня, забыли обо мне. Весь мир ненавидит меня. Все шипят мне вслед, улюлюкают и грозят скормить меня свиньям. За что, господи? Я всего лишь хожу в платье другого покроя. Чем я отличаюсь от них? Платьем. Прической. Красотой. Языком.
Платье порвалось, прическа растрепалась, красота износилась. Я могу говорить на этом варварском языке. Но понять их варварские чувства я не могу. Может, я отличаюсь верою? Я верю, и поэтому я добрее, честнее и…
Марина вскрикнула. Перо выпало у нее из рук. Честнее… Разве? Так ли это… Она же признала второго за первого. Это был обман. Но так сказал ей отец. Это не ее грех. Она всего лишь послушная дочь. Она сказала и сделала так, как велел ей отец. Значит, она платит и за грех отца. Ведь сказано же в Библии:
«Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои».
Но почему? Сама она даже прикоснуться к себе не позволила тому, другому Дмитрию, пока они не обвенчались. Святость брака была для нее вне сомнений… Не этим ли своим шагом признала она свой обман. Второй раз венчаться… Все сразу поняли, что это не тот, первый, что тот не спасся. Что Дмитрий, которого она признала своим мужем, не имеет ничего общего с тем, который был в Москве, с которым она венчалась в Кракове, к которому ехала в Россию.
Обман раскрылся. Не в этом дело. Марина тряхнула спутанными, слипшимися волосами. Дело в том, что она всех обманула. Да глупости… Никому не было дело, какой это Дмитрий, тот, или другой. Не важно. Ее обман — ее грех. Ее и только ее. Она сама и расплачивается.
— Я обманула, Господи, — вывела она, и перо дернулось у нее в руке. За окном закаркали вороны. Этот звук вполне вписывался в мрачность места, слов и мыслей.
— Я обманула всех. Я признала своим мужем другого человека. — Она остановилась. Пламя свечи притягивало, препятствовало, одурманивало, и успокаивало. — Но не перед тобой, Господи. Я не пустила его к себе, я не жила с ним во грехе, пока ты не соединил нас, как положено, по святым обычаям церкви.
Да какая разница, Господи, все и так знали, что это не он, все смеялись над ним, насмехались над нами, над ним и мной…
Она остановилась снова. Можно ли оправдываться перед богом? Этому ли учили ее монахи-бернардинцы… Ведь перед Господом Богом, как перед собой. Он знает все.
— Да, я обманула. Признаю и каюсь. Раскаиваюсь.
Но я сама была обманута!
Отец… Король… Полька вспомнила, как отплясывала с ним в Кракове. Она бросила перо и шмыгнула носом. Рука непроизвольно потянулась к растрепанным и грязным волосам. Как они были уложены тогда! Сколько жемчуга вплетено в сложную прическу из светлых соломенных волос, которые вызывали восхищение мужчин. Все говорили, что жемчуг идет ей. Как она тогда смеялась! Если бы она могла, она бы танцевала и танцевала тогда всю ночь и утро, и следующий день. Бесконечно. Король, сам король обращался с ней, как с ровней! Он вставал и снимал перед ней шляпу. Что он тогда говорил? Да, точно, он напутствовал, говорил добрые важные речи! Интересно, в таких вот речах бывает хоть капля истины?
«Если тамошние люди прежде сохраняли с коронными землями согласие и доброе соседство, когда не были связаны с королевством никаким кровным союзом, то при этом союзе любовь и доброе соседство должны быть еще больше. Чтобы она не забывала, что воспитана в королевстве, что здесь Бог возвеличил ее настоящим достоинством, что здесь ее родители, и близкие, и дальние родственники, что она должна заботиться о сохранении доброго соседства между этими государствами и вести своего супруга, чтобы он своим дружелюбием, добрым соседством и готовностью оказывать услуги вознаграждал все то, что с любовью сделано ему нами, этим королевством и твоим отцом. Помни о страхе Божьем и чти своих родителей. А своему потомству, если Бог даст ей его, внуши любовь к польским обычаям, веди его к хорошей дружбе с польским народом».
Громкий смех, грубый и надрывный зазвучал под сводами холодной кельи. Марина не смогла сдержать этого истеричного смеха горечи. Шляхтянка вспомнила, как тогда заплакала, тронутая речью своего короля и упала в ноги Сигизмунду. Тронутая…
— А он предал меня! Он все врал! Все лгал, все это были лишь слова, красивые и лощеные слова, которые ничего не значили ни для него, ни для меня, ни для кого. Он предал меня и сам…
Как же долго люди будут говорить ничего не значащие речи, слушать их, и верить им. Пустую болтовню, с удовольствием, с ловкостью и отточенностью хорошо налаженной машины, скрипя и картавя, сделав умное лицо, придав, по возможности, значимое выражение глазам, без улыбки, на полном серьезе, произносить и произносить звуки, смысл которых, иногда кажется понятным и значимым, а иногда далеким и слишком заумным. Язык делает движения, двигается челюсть, гортань вдыхает и выдыхает, воздух колеблет гортанные перепонки — и слова, слова, слова, поступают в мир, обрушиваясь в необратимом и огромном количестве. Слова, за которыми нет ни разума, ни чувства, ни расчета, ни обычного значения, хотя бы бытового. Одни говорят, другие слушают, многие верят в значимость. На что тратится человеческая жизнь! На эту трескотню, на балаболство, на ложь и скряжничество.
Конечно, она поверила! Ей было 16 лет. Как она могла не поверить своему королю, перед которым она и отец падали на колени. Королю… польскому королю…
«Уж если кем счастье своевольно играло, — так это мной; ибо оно возвысило меня из шляхетского сословия на высоту московского царства, с которого столкнуло в ужасную тюрьму, а оттуда вывело на мнимую свободу, из которой повергло меня в более свободную, но и более опасную неволю. Теперь оно поставило меня в такое положение, что я при своем сане не могу жить спокойно.
Приняв все это с благодарностью от Всевышнего, Его святому Провидению препоручаю свои дальнейшие дела. Я твердо убеждена, что Он, различными средствами делающий многое, и теперь, в этих превратностях моей судьбы, по благости своей пожелает поднять меня и спасти. А так как ваше королевское величество изволили быть причиной и споспешником первого моего счастья, то я возлагаю полную надежду на Господа Бога, что и в этой моей скорби окажете свое милосердие.
Всего лишила меня превратная фортуна, одно лишь законное право на московский престол осталось при мне, скрепленное венчанием на царство, утвержденное признанием меня наследницей и двукратной присягой всех государственных московских чинов».
В Тушинском лагере она писала это письмо. Она еще верила ему. Верила и помнила его слова, верила в свою миссию.
Когда она писала это дурацкое письмо? Да, точно, накануне приезда послов короля в Тушинский лагерь. Они даже головой не кивнули в ее сторону. Король плюнул на нее, так же, как и отец.
Да, точно, она написала это письмо сразу же после своего последнего письма отцу. Совершенно очевидно, что она стала позором семьи Мнишек. Отец даже не отвечал ей. Но разве она виновата была в том, что неудачи преследовали ее? Они сами все бросили и уехали. А слова все, все эти трескучие, шипящие, картавые слова, значили только одно — корысть. Корысть. Обычную человеческую жадность, желание загрести побольше, желательно чужими руками, можно и опосредовано, можно и своими, если у посредника-дурака ничего не вышло. Как быстро отказался он от Марины, загребая российский престол под сына своего Владислава. Куда он его сажал? На ее, на Маринино место, на которое он сам и благословил ее.
Как же Свой король, который сам благословил ее на этот путь, не признал ее сана!!!
Королевские послы вошли в Тушинский лагерь. Она и Дмитрий сидели у окна, в надежде увидеть от них приветствие по должному этикету.
После этого Дмитрий убежал.
Марина посмотрела на окно. Оно еще тускло светилось, не столько пропуская свет, сколько подчеркивая темноту.
Сколько времени провела она у такого же окна в Тушинском лагере! Только за плотными дверями не так была очевидна лагерная вонь.
Как же ей хотелось тогда лососей, и хотя бы глоток вина, красным огнем сверкающего в рубиновом бокале, настоящего стекла.
Марина с ужасом покосилась на окно, брезгливо поморщилась.
Как мог отец так долго не отвечать ей?
Шляхтянка свернулась калачиком. Маленькая и щуплая она почти не занимала места на широкой скамье. Она всегда была такой маленькой, как подросток. Как изящная статуэтка, так говорили ей польские пановья. Сейчас эта бледность и миниатюрность приобрели угрожающие оттенки.
Дверь снова заскрипела. Ничто не предвещало нового посещения. Марина уже закрыла глаза, погружаясь то ли в забытье, то ли в сон, то ли медленно утопая в бессознании и смерти.
— Ну, написала?
Полячке не хотелось ни открывать глаза, ни двигаться, ни вставать. Скорее бы уже все кончилось. Жизнь потеряла смысл. Она потеряла значение еще тогда, когда она осталась одна в Тушинском лагере. Но Марина этого не поняла. Или поняла неправильно, не то, и не так.
— Вставай, иль померла уже?
— А вы-то кто?
Перед ней стояли уже три черные фигуры. В полумраке ее кельи они выглядели на одно лицо. Соболья шуба свисала на каменный пол, небрежно волочась за самой старшей.
— Мы…
Одна из монахинь почему-то заплакала, но слезы оказались минутными. Она всхлипнула и взяла за локоть другую, стоящую спокойно и казавшуюся старшей.
— Я — Ольга.
— Кто такая Ольга? — тщедушное тело приподнялось на скамье, зеленые глаза сверкнули в сторону монахини.
— Ты сама кем себя считаешь?
В келье повисла тишина. Молчание было таким долгим и глубоким, что даже тихий и сдерживаемый вздох прозвучал громом.
— Что ты написала? Папе все писать хочешь? Католики. Высшими существами себя считаете?
— А ты что ненавидишь меня, что я показала всем вам, как надо есть ложкой и вилкой? Что ножик на стол положила, приборы, тарелку перед вами, свиньями, поставила.
— Ого! Да тут раскаяньем и не пахнет.
— Шляхтянка, а я, когда в осаде в Троице сидела, и нам два года жрать нечего было, а женщинам не давали еды даже тогда, когда эта еда была, ты знаешь, я бы ела прямо с земли.
— Значит, без вилок и ножей не будешь есть?
Старшая поставила свою корзинку на стол, предварительно аккуратно и бережно отодвинув листок исписанной бумаги и чернила с пером.
На столе появились яйца, соль, хлеб, миска с творогом и молоком.
Не открывая больше рта, не смотря на женщин, и не спрашивая, почему и зачем, польская панночка набросилась на еду, забыв, что надо жевать, а не только глотать.
— Не торопись, жуй. Хотя вилок предложить тебе не можем.
Третья придвинула скамью от противоположной стены. Все трое, не торопясь, сели и стали молча смотреть на то, как глотала, жевала, засовывала в рот прямо руками та, которая только что, из последних сил, смотрела на них сверху вниз.
Когда жевательные движения и глотательные рефлексы уступили место сонливости, Ольга встала. Пошарив за иконой в красном углу, она достала две свечи.
— Не поджигай одну от другой, — почему-то вздрогнула Марина.
— А что?
— Боль того, кто поджег эту свечу, передастся тебе.
Ольга усмехнулась.
— Я и зажгла.
— Все равно. Для того, чтобы боль уходила нужно каждый раз зажигать новую свечу заново.
— Ты написала, куда Гришка содержимое тайных подвалов дел?
Полячка уставилась на женщин, как будто в первый раз увидела их.
— Не знаю я, о чем вы говорите.
— О том, красавица царевна, что под пиры и под шумок, поляки вывезли казну русскую, древние сокровища.
— Да вы с ума все посходили! Ничего не знаю, кто мог вывезти? Я только три дня и была царицей. А ведь мне присягали! Вы, русские присягали!
— Да слышали мы уже это. Сокровища где?
Ольга резко встала и подошла к съежившейся внезапно женщине. Она взяла ее за грудки обветшалого, грязного кафтана. Приподняла ее и заглянула ей в глаза.
— Что она тут в женском монастыре все в мужском платье-то ходит. Нехорошо это, — старшая вдруг возмутилась.
— Да пусть ходит, недолго уже.
— Может, ей еще и одежду стирать?
— Не тебе одной присягали. Я — Ольга.
— Я тоже уже это слышала. Кто такая Ольга?
— А ты на чье место ехала в Москву? Ты что, не знала что в Москве сидит царь, что у него есть дочь!
— Ты — Ксения?
— Да, я дочь Бориса Годунова.
— Ты была наложницей моего мужа! Ты девка! Шлюха!
— Благодарность! Вот она! Накорми, напои, и ты еще и девка! — старшая укрылась собольей шубой и улыбнулась. В ее голосе не прозвучало злобных ноток, не было даже упрека. Простая констатация факта.
— Она-то побольше твоего права на русский престол имела, она дочь выборного царя! –вступилась вторая.
— Женой.
— Что?
— Женой я была.
— Отец мне сказал, что ты девка!
— Он обвенчан был со мной!
— Девочки, да что вы так переживаете! Я тоже была венчана с Ивашкой.
— Каким Ивашкой?
— Каким? Да тем самым. Я вторая жена Ивана, иль ты не знаешь? Был у нас такой царь, до твоих двух. Грозным все звали. И сын у него был — Иван. Да у царей это в норме — обвенчался… — пожил — в монастырь. Обвенчался — пожил — в монастырь.
— Женой, почему ты говоришь — женой?
— Смотри-ка, ее одно только задело. А ты, глупая, думала, что Гришка твой тут ждал тебя в молитвах и покаянии? Ты думала, он сидел смирно в кельи и пересчитывал золото, отбирая, чтобы еще тебе послать и чем удивить? Какой подарок выслать милой моему сердцу Марине, маленькой пташечке.
Пелагея так смешно передразнила польскую речь, это шипящее «ш», что все рассмеялись.
— Вопрос не в этом.
— Как не в этом?
— А что, для тебя все это еще что-то значит?
— Нет.
— Тогда чего тебя занесло? Ты сына не пожалела за дурацкую идею.
— Это вы не пожалели малого. Уж он-то ни в чем не был виноват!
— Да и не мы виноваты! Гордость твоя! Что бы тебе было не вернуться в Польшу?
— Как? — Марина вдруг вскочила со скамьи, на которой до сих пор сидела поджав ноги. — Куда? Я стала позором. Я вернулась бы, и надо мной смеялась бы вся Польша! Все показывали бы на меня пальцем. Я что — должна была позорить свой род, свою семью?
— Кому ты говоришь о позоре? — Ксения отпустила полячку. — Позором было терпеть приходы твоего разлюбезного Гришки ко мне. Ты не знаешь, что он вытворял со мной. А кому мне было жаловаться? Ты знаешь, что он с женщинами делает? Или он не осмелился делать это с тобой, за которой стоял отец и польские шляхтичи!
— Я не знаю.
— Что не знаешь?
— Я не знаю.
— Что, приехала, гордая, к любимому, и уехать не смогла?
— Я не знаю, у нас ничего не было тогда. Его же убили.
— Пока тебя, любимую, он ждал из Польши, он в округе всех девок переимел. И не только девок. Ему на пиры привозили молодых и красивых монахинь. И красивых мальчиков. Твой был всеяден. Он тут зря времени не терял. Насиловал и грабил.
Женщины перекрестились.
— Для меня было невозможно вернуться.
— Позор, что, хуже смерти ребенка?
— Отец не писал мне. Куда мне возвращаться было? Мне пришлось бороться. Я должна, я хотела доказать, я должна была выжить, доказать, нужно было бороться.
— В этом сила, по-твоему?
— Да.
— А как же вера?
— При чем здесь вера? Я верила, что Бог поможет!
— А когда Он не помогал, тебе не приходило в голову, что это знаки?
— Какие знаки?
— На каком пути?
— Борьба, — ты уверена, что это путь веры?
Марина опустила голову. Сытый желудок действовал успокаивающе. Даже все ее беды показались вдруг ей в это мгновение далекими и нереальными. Все произошедшее и происходящее стало чужим, как будто бы происходило вовсе не с ней, не с этим телом, не с этой душой, не эти вот руки и ноги ездили, воевали, спасались, убегали, не эта голова переживала за смерть и потери, за отверженность свою и своего ребенка.
— Знаки, что ты не на том пути.
— А что же мне надо было делать?
— Смирение, покаяние, пусть позор, принятие цепей, принять позор и принять боль, сразу, отречься от гордыни.
— Я боролась.
— Не с тем и не так.
— А как?
— Твоя борьба — это отказ от борьбы. Но, наверное, уже поздно. С собой нужно было бороться, с собой. Со своим чувством ложного позора, с нетерпением, с бахвальством. Что ты, как базарная баба, носилась со своим титулом? До тебя венчались на царство, и после тебя венчались на царство. Тебе не приходило в голову, что не ты одна? И царства, не только цари, падали и растворялись в беспределах памяти людской. Вспомни Вавилон, Византию, — монахиня впилась в шляхтянку взглядом. Казалось, при последних словах, она пробуравила ее насквозь, пытаясь определить ее мысли и ее ощущения. Даже мелкая испарина на верхней губе, выступившая от боли в слабом желудке хрупкой польки не ускользнула от внимания старой женщины.
— Не хвались никогда в речах своих делами своими, чтобы не быть посрамленным. Во всем, чем хвалится человек, Бог попускает ему изменяться, чтобы он был уничижен, и научился смирению. Поэтому должна ты все предоставить Божию предведению и не верить, будто бы в этой жизни есть что-либо неизменное, — Ксения произнесла эти слова нараспев. Видимо это были чьи-то слова, кого она почитала и чьи наставления помнила. Или, может быть, они просто запали ей в душу после того, что самой пришлось перенести.
— А тут ты что потеряла?
— Я любила его!
— Кого?
Пелагея даже охнула от неожиданности.
— Дмитрия.
— Которого?
— Второго.
— И как? Это принесло тебе счастье? Пошла эта любовь тебе на пользу?
Больше всего ей пошло бы сейчас водить за маленькую ручку своего сына, кормить его кашками и рыбкой, учить читать по латыни. Сидеть с ним у окошка в Польше, тятяткать его и гулькать, гулять с ним и показывать птичек и цветочки. Неужели спокойствие и простое человеческое счастье прошло мимо, так и не дотронувшись, а лишь показав хвостик.
Насупила тишина.
— Тебе некого и не в чем упрекать.
— Вы малыша убили.
— Его убила ты сама, когда велела молчать колоколам. Как можно было приказать… отменить… заставить не звонить в колокола… когда малыш спал? Жаль было тревожить малыша? Ты кого из него вырастить-то хотела?
— Он так сладко спал. А колокола его будили, не давали ему поспать.
— Ты видишь! Ты считала его несовместимым с миром, он его убрал. Бог, он не шутит. Терпеть надо было. Иже убо царь злочестив, небреги сущих под ним — не царь есть, а мучитель… и ты такого царя не послушаеши. И еще — епископ зол, небреги стада — не пастырь есть, а волк.
— Ну и что дало вам такое отношение к царям? Много вы надыбили своими игрушечными царьками и клятвопреступлением? Вы ж клялись и присягали, вы обещали служить, вы… клятвопреступники… В чем же ваша вера?
— Мы не за тем пришли, чтобы учить тебя вере.
— А за чем?
— Неужели ты не знаешь? Тайная сокровищница кремля была разграблена поляками еще при первом нашем муже, — Ксения горько усмехнулась.
— Я не знаю
— А ты думаешь, отчего бунт начался?
— Оттого, что вы сумасшедшие.
— С ней бесполезно говорить.
— Потому что вы дикие люди, вам все равно, кто вами правит, лишь бы давал поворовать и пограбить, понасиловать и….Пограбить захотелось, вот и убили.
— Да, возможно, — спокойно согласилась Пелагея. — Но Шуйский затеял бунт, потому что понял вдруг, что сокровищница пуста. Он решил, что поляки увезли сокровища из тайного хранилища кремля. Сокровища павшей Византии.
— И где же они?
— А тебе не приходило в голову, почему Гришка наш Отрепьев, вор и врун, так спокойно сидел на царстве, так спокойно праздновал, и даже войска польского не привел в достаточном количестве, чтобы защиту иметь в случае чего?
— Потому что он верил вам. Потому что добр был и правил справедливо.
— Справедливо не грабят и не насилуют девок.
— Потому что он вез вам истинную веру, цивилизацию! Вот увидите, к вам еще придут настоящие цари, которые принесут культуру и веру.
— Вилки и ножи? И платье немецкое?
— Да! Ваши женщины дома сидят! Вы ничему не разумны. Вы ничего не знаете. У вас нет… У вас ничего нет. Даже еды, от которой не болел бы живот.
— Может, ты и права. Может, и придет. Но не так, как пришла ты, со свитой чужих и грабящих. Вы разве истину несли? Вы грабили! Так же как и царек твой.
— А твой не грабил! — Марина даже вскочила и в упор посмотрела на Ксению. — А кто сделал выезды на богомолье с лошадьми под шкурами леопарда? Кто? Об этом даже у нас в Польше говорили! Золотой трон! Побольше, поменьше… Когда у вас тут голодали, твой отец затеял строить копию иерусалимского храма с гробом Господнем внутри, и отлить для него золотые статуи апостолов и ангелов.
— Это совсем другое… — загадочно тихо произнесла третья монахиня. — А ты знаешь, почему твой самозванец…
— Не звал он себя, вы его вызвали! И клятву давали.
— Опять ты за свое!
— Не за свое, а за ваше! Вы, народ ваш, как думаете, так беспардонно воровать к нам в Тушино приезжали, кто? Русские!
— В том-то и дело. Об этом и хотели тебя спросить. Собственно, ты последняя надежда, что …знаешь, где содержимое тайных хранилищ. Потому ведь Годунов и затеял строение копии храма Иерусалимского, потому что в загашнике у него спрятаны были сокровища Византии. А твой первый так смело пировал тут, потому что обезопасил себя, припрятав все, вернее перепрятав. Потому и назвал себя императором! Потому что прикарманил византийское наследство. Император, как василиски! Как великие византийские императоры!
— Значит, когда ваш народ дох с голода, твой батюшка преспокойненько сидел на золоте и отливал своих ангелов золотых, вместо того, чтобы раздать сокровища народу?
— У тебя были алмазы и жемчуга. Много они тебе счастья принесли?
— Да, да, я понимаю, я плохая, а отец твой хороший. Тебе-то за что тогда такая кара господня? Ты-то тогда за что страдаешь?
— За то, что отец убил царевича Димитрия.
В келье повисла тишина.
— Потому мать и не стала убегать и спасать нас. Отдалась на волю божью Она так и говорила, будем страдать за грех отца.
— Но я-то считала, что Дмитрий был настоящий! Я-то не знала, что он подложный
— А второй?
— Второй… Тогда я уже сама на царство венчана была. Я сама царица.
— Императрица, — улыбнулась Ксения.
— Почему же вы тогда их не вернули? Поляки же в ссылки отправились.
— Потому что тогда решили, что Дмитрий знал где они. А больше никто.
— И поэтому его убили. А что спросить забыли, куда он все дел?
Смех монахинь был тихим и спокойным.
— Дикие люди, сама же сказала. Варвары. Знаешь, закон креста. Что вверху, то и внизу, что справа, то и слева, — взгляд черных печальных глаз было трудно выдержать. Мнишек отвернулась.
— Что же вы не допросили его, раз у вас сокровища пропали?
— Его только начали допрашивать, и тут Гришка Валуев из под армяка пищаль достал. На этом все и кончилось.
Неожиданно встала третья женщина. До сих пор она молчала.
— А ты, значит, отца побоялась? Того самого отца, который поставлял любовниц для короля.
— Кто?
— Твой отец поставлял любовниц королю. А ты этого не знала?
— Ладно, не знает она ничего. Пойдемте.
— Пошли, оставьте ей свечу, пусть пишет свои исповеди. Кому только она пишет их.
— А сокровищ было много?
Женщины остановились уже у двери.
— Подвалы. Три тайные комнаты, забитые святыми вещами — наследством Второго Рима. Софья Палеолог унаследовала от последнего императора.
— Это ведь не шкатулка, да?
— Да. Послушай, если знаешь, где все это, ты нам покажешь, а мы тебя отпустим. Дадим тебе коня, и езжай к себе, в Польшу свою. Не тронем мы тебя. Слово даем.
— И не тайный клад, который зарыть можно?
— Да, правда.
— Я не знаю, я не уверена, я не знаю, я не знала раньше, что это такое. Но у меня есть что-то, я не знала раньше что…
Марина засуетилась… Она подтянула рваную штанину, и обнажила тонкую щиколотку. У нее на ноге, под тряпками и обмотками блеснул браслет.
— Он из простого металла. Я не знала, зачем мне его Дмитрий дал. Он дал тогда, и сказал, держи, императрица. Я его обычно в шкатулке возила, но потом на себя надела. Он мне сказал, что тут на целую страну новую хватит. Но я забыла, и потом, зачем мне, я все равно умру. Заберите, раз это все ваше.
Ловким и быстрым движением рук она расстегнула браслет и протянула его женщинам.
— Что там? — они недоверчиво смотрели на толстый и широкий браслет. Он был похож скорее на кандалы, чем на женское украшение. Понятно, почему его оставили Марине, когда поймали. Вериги, колодки, оковы, все это вполне было в стилистике этого женского украшения.
— Смотрите.
Марина поднесла широкие оковы к свету свечи.
— Вот тут, с обратной стороны. Видите?
Ксения осторожно взяла ножное украшение польской царицы. На обратной стороне были выгравированы буквы и схемы. Все было четко и ясно.
«Иосиф монастырь». Схема указывала направление движения внутри небольшого лабиринта.
— Эко. Да там не найти.
— Это ключ.
— Ключ?
— Я смогу показать место. Там второй такой на стене висит. Пазлы для этого браслета, а потом ударить молотом по тому и другому браслету одновременно. И стена рухнет. И там все.
— Как висит?
— Мне Заруцкий показал. Заруцкий мне еще в Тушино пока мы были возил, показывал. Иосиф монастырь был же наш… — Марина осеклась и замолчала.
— А ты что? — не обратила внимание на ее оговорку Ксения.
— А что? Я ему и не поверила. Там люди под конец сидели без денег. А что нес этот пьяный казак, он постоянно хвастал. И был постоянно пьян. Кто ж ему верил-то?
— Да, Заруцкого они тоже убили, спросить не удосужились.
Разговор женщин был тихий, они шептались между собой, как будто высший верховный совет, который наблюдает со стороны за действиями тех, к кому они не имеют ни малейшего отношения.
— Ты запомнила это место?
— Да
— Сможешь показать?
— А что Заруцкий тебе сказал? Там что?
— Он сказал, что там такое, что всю Польшу купим, и еще Рим заставим под свою дудочку плясать. Конец твоему папе, — орал он. — Как только война закончится, он за папу возьмется.
Монахини понимающе переглянулись.
— Да, так и есть. Значит в Волоколамском монастыре.
— Тогда получается, что монастырские служки знали об этом. Помните, там гетмана князя Романа Ружинского они убили? Видимо, еще кто-то знал о тайнике. Не только казаки. Так он с казаками спрятал клад, а не с поляками.
— Почему думаешь? Там же бунт был.
— Потому что они как раз спалили Тушино, и деньги нужны были, платить нужно было войску. Наверняка, он требовал то, о чем, возможно, догадывался. Упал он без свидетелей. На каменной лестнице. И умер сразу после падения, якобы старую рану потревожил.
— А почему ты сразу не сказала об этом месте?
— Так, я… я думала все уже давно нашли. Да и не до того. Да я и предположить не могла… А вы даете слово, что отпустите меня? И коня дадите?
— Если Ружинский знал, то еще мог кто-то знать. Не зря туда это свезено было. Да не волнуйся ты, я же сказала, что даю слово. Отпустим тебя, куда хочешь езжай.
— Я думаю, самозванец твой всех вокруг пальца обвел, всех, в том числе и поляков. Все, что он обещал, он не выполнял. Наверняка, у него и договор был с монастырем. Третий Рим им обещал. Нужно торопиться. На утро едем.
— Сможешь показать место?
— Да, — твердо ответила по-русски панночка, почувствовав непреодолимое желание быть вместе с этими уверенными и бесстрастными женщинами.
— Держи вот, выспись — соболья шуба, подчиняясь небрежному движению женской руки, накрыла Марину Мнишек до самых пят.

Продолжение следует на нашем сайте в воскресных лонгридах…..

Больше книг Маргариты Макаровой читайте на Ридеро.

Подписывайтесь на Морнинг. Продолжение следует всегда!

Интересная статья? Поделитесь ею, пожалуйста, с другими:
Очень смешные реальные истории о русских женщинах, их мужьях и жизни!

Комментарии в Вконтакте
Комментарии в Фейсбук