Читайте женский детектив «Узлы на простыне». Часть 5

  Автор:
  67
chitajte-zhenskij-detektiv-5

Увлекательный женский детектив «Узлы на простыне» часть 5

Сегодня на Морнинге автор великолепных дететивов Маргарита Макарова. Историк по образованию, художник по роду деятельности, наблюдатель по характеру. Свой жизненный опыт изложила в детективах. С удовольствием публикую заключительную часть этого увлекательного повествоания. особенно мне нравится описание откровенных сцен.

Больше интересных книг Сергей Замятин «Овеклокеры» кибер-панк,  и  Ева Наду «Место под солнцем» исторический любовный роман читайте на Морнинге.

Читайте первуювторуютретью и четвертую часть женского детектива от Маргариты Макаровой «Узлы на простыне».

ГЛАВА 14

Петр уселся напротив итальянки.
— Ну давай взглянем на твою рану. А кто ассистировать будет? — он посмотрел на меня. Павлентий Макарович, или Сондра Ардальоновна?
— А Павленитий Макарыч — это кто?
— Да вон ходит, с плитой своей, рехнулся совсем мужик. Лучше бы за шоколадкой сбегал, жрать хочется.
— Днуха, а что ты будешь, как же машина.
— Другую куплю. Ради хорошего дела, — а дело было праведным и справедливым — не жаль.
— Да она страховку получит. Что ты прицепился, — Александр решился, наконец, положить свою плиту.
— Ребята, а вам не страшно, что вот так просто, на ваших глазах сгорели… кто-то сгорел, — у меня даже во рту пересохло от зрелища средневекового сожжения на костре.
— Не кто-то, а подонки и подлецы, бандиты, — Дна выпалила это без запинки. — Ненавижу. Вот она справедливость! Они напали на меня, я из-за них оказалась в больнице, и они сгорели.
— Что, это высшая справедливость и есть? — боксер рассмеялся и тоже уселся на диван.
— А что в этом такого? Было бы странно, если бы ее не было. Может быть, не всем везет так, как мне — не у каждого обидчики взрываются прямо на глазах… Ой, — дернулась Дна. — Да ты медик, или кто? Аккуратнее все же, я же не собака.
— А чем докажешь? — Петр рассмеялся. — Да все нормально тебе сделали. Я тебе чуть-чуть только помазал. Заживет как на собаке, — он погладил по вновь перевязанной ране пальцами.
Звонок в дверь сменился громким стуком.
— Ну иду, иду, — громко крикнула Дна, даже не попытавшись встать.
Впрочем, все было открыто. Замок был взломан, старенькая, фанерная дверь зияла провалом, проломом, который нужно было чем-то теперь заколачивать и заделывать.
— Вы что это, с открытой дверью сидите? — маленький юркий следователь втиснулся в узкую комнату. — Вы что, так и на ночь останетесь? У вас вся дверь, как труха на помойке.
— А вы на что? — Дна не шевельнулась, хотя узнала следователя. — Поставим вас охранять, вы же за высшую справедливость тут работаете. Вот и служите.
— Служить бы рад, сами знаете, но не дверью же, — рассмеялся Потапенко и огляделся в поисках, куда бы он мог сесть. — Ну, стул что ль дайте высшей справедливости, я к вам на всех парах мчался, а вы…
Петр встал с дивана и пошел на кухню. Стулья были только там.
— Значит, дверью не хотите? А порталом?
Дна просто светилась от счастья.
— Я не пойму, у вас только что машина взорвалась, а вы тут празднуете что ль это?
— Во-первых, она мне не нравилась, во-вторых — ее угнали. В-третьих, вы работаете, или что?
— Скорее, или где…
— Вы нашли тех, кто избил меня здесь?
— А должен был?
— Если не вы, то кто? Или так и будем рассчитывать на господа бога? Или все же будем исполнять свои обязанности?
— Боже мой, вам, девушка, надо моим начальником работать.
— А вам?
— Вот вам стул, можете сесть. — Петр поставил его по-деревенски, в центре комнаты, перед неубранной кроватью. — Садитесь что ль, раз пришли. Хотя лучше бы других сажали.
— Вопрос — зачем пришел? Бандитов не нашел, дверью не хочет быть. Не иначе, сейчас на нас сольет убийство по неосторожности, — пухлые плечи передернулись.
— Почему ваша машина оказалась…
— Потому что те, кого вы должны были поймать, продолжали орудовать тут, а вы даже не почесались, потому что работать надо, а не языком чесать, потому что теперь они машину мою угнали.
— Угнали! Ах угнали! А не вы ли сами дали им покататься?

— И потом врезала их в фонарный столб и подожгла? Если бы я делала это, я их на нем повесила бы.
— Но кто им дал ключи от машины?
— Может, и избить меня я тоже их попросила? Вы, например, знаете, что я ранена?
— Ну ведь вас выписали уже.
— Да у вас тут бандиты кишат, как блохи у бродячей собаки. На кладбище к бабушке приехала… и там тоже… маньяк детей убивает ходит.
— Так, кто-нибудь может мне объяснить, что тут происходит? Эта девушка бредит?
Дна явно не могла придти в себя от увиденного только что. Она морщилась от боли и злости. Чувство справедливости наверное доставляло ей какое-то удовольствие от увиденного только что пожара. Но вряд ли все это было именно то, что она хотела бы сделать с теми, кто отправил ее в больницу.
— Так что же тут произошло? Вы что, раздаете тут на углу феррари? Может, и мне подарите?
— Вы хоть знаете, что ензо разгоняется до 100 км в час за 3 с половиной секунды? До 200 за 9 секунд. Досчитайте до 9? Ну? Осознали? Максимальная скорость 350 км в час.
— Отлично!
— Да, отлично, если ты умеешь, а если не умеешь ездить, то что?
— Так, ну кажется, я начинаю понимать.
— Неплохо для начала.
— А где вы сегодня поранились?
— Я же сказала, на кладбище, маньяк-сериец, убивал детей. Несколько малышей зарезал, пока его коматозница не пришибла.
— Вы вроде на ребенка не похожи, — с сомнением покосился на пухлую и грудастую Дну Потапенко.
— А он так разошелся от безнаказанности, что ему уже было все равно, так же как и этим, дворовым.
— А вы хотите поговорить о крови убиенных младенцев?
— Я же вам говорила, когда вы ко мне в больницу пришли, ищите во дворе. Вы сюда хоть сунулись? Вот они и разошлись, я только появилась, они в мою машину забрались.
— Так, значит вы… у вас машину угнали сегодня?
— Ну, надо же, не прошло и часа, как его озарило. Все, я больше не могу. Петя! — итальянка поднялась с дивана и пошла на кухню.
— Господин Потапенко, вам не кажется, что если вы не хотите немедленно вернуть даме разбитый феррари, вам лучше уйти?
Александр явно насмехался над следователем. Он стоял напротив него у окна, в черном квадрате белой рамы фигура его казалось гигантской, особенно при сравнении с подростковым телосложением Потапенко.
— Зря вы так. Я делаю все, что могу.
— Ну, чтобы в одном и том же дворе дважды на одни и те же грабли напороться… Вы что, даже не заходили сюда?
— Но ее же не убили…
— Зато теперь машина убила подростков. Вам не кажется, что безнаказанность, оставленная без внимания в первый раз, привела вот к этому концу?
Почему я заговорила, я не знаю. Усталость валила меня с ног. Усилия, сделанные за день, поездка на кладбище, размахивание палками, страх, пережитый при виде бандита, и потом, и потом…, — все это не только не отстранило меня от мыслей о Мите. Все происходило как бы на фоне, как бы слегка касаясь меня, как будто легкая приправа к основному блюду, начинкой которого было ощущение тоски и невозможности что-то изменить.
— Ну у вас, Сондра, со мной свои счеты.
— Да нет никаких счетов. Я вообще считать разучилась. Никак не могу вспомнить, как надо вычитать…
— Так, ну ладно, ребята, картина мне ясна, вы тут разбирайтесь… А что за минусы?
— А вы не знаете?
— Тот, кто вас сбил?
— Главное не в этом. Главное — куда делся тот, кто любил меня? Почему я оказалась забытой, никому не нужной… никому не нужным телом, полумертвым телом… обезличенным, о котором просто все забыли, забыли даже, как меня зовут. Я стала безликой комой в палате 232, почему мне никто не… никто не держал меня за руку, не разговаривал. Куда делся…
— Ну… Остапа понесло…
— Что, дурдомом пахнуло?
Я села на диван, вытянув ноги на середину комнаты.
— Да какое там!
— Пожалуй, мне, правда, лучше уйти.
— А это не ново. Вы хоть что-нибудь выяснили?
— Самоустраняетесь? Решили все свалить на…
Ариадна вернулась в комнату с чашкой чая. Она несла ее в здоровой руке и улыбалась.
— Да не переживай ты так, Сонька.
Она села рядом со мной, вернее не села, а облокотившись на подушку вытянулась на диване, положив одну ногу мне на колени.
— Давайте решим, какую машину будем брать.
— Я не переживаю.
— Я дам тебе один совет, хочешь? — чай выплеснулся из чашки и пролился на диванную подушку, она равнодушно посмотрела на расплывающееся мокрое пятно. Сделала глоток, поморщилась, то ли от боли в руке, то ли от того, что чай был горячий.
— Нужно голову тренировать! Головой об стену, головой об стену… помогает… потом ни один ключ не навредит.
— А ключ какой? Который ты в машине оставила?
— Монтировочный, балда! Глядишь, и ценные мысли посетят.
— Вот это точно… посыпятся из ушей….
— Нееее, из глаз…
— Экстрим, однако, — Потапенко вдруг встал и вышел в коридор.
— Это у тебя из глаз сыпятся… а у меня из ушей обычно… и не спорь!
— Такова Селява, — заключил Петр и уселся рядом со мной, взяв в руки ступни Ариадны. — Искры из ушей… хм… мутация, однако.
— Да я про мысли говорю… балда!!!!! — чашка снова плеснула на подушку свое содержимое.
— Мысли из ушей… что ж… не даром говорят, что женщина любит ушами, так она ими еще и соображает.
Дна сделала еще несколько глотков и поставила чашку на пол, рядом с диваном. С удовольствием откинувшись на подушке, она с сожалением снова поднялась и отодвинулась от мокрого пятна.
— Может, тебе покрепче налить?
— А я бросила пить совсем… — задумчиво и тихо вдруг сказала итальянка. — Зря…
— Это чтобы не было мучительно стыдно… за…
— Дна, ну почему — зря? Очень даже хорошо… Не будешь пить — примут в мусульманки без вступительных экзаменов.
— Точнее надо цитировать, — Потапенко вернулся с чашкой чая. — Там было — «больно».
— Ага, помню, что мучительно… причем не помню мучительно… больно… больно мучительно… Ну… это была вольная интерпретация. Ну убей меня теперь… убей…
— Скоро разрешат эвтаназию. Пиши завещание и того… Выполним просьбу страждущего, — медбрат даже пальцами прищелкнул.
— Кстати, я у вас, у доктора сперла пачку листов, вон там посмотри, на шкафу лежат.
Она махнула рукой от плеча, небрежно и свободно, указав пальцами на верх старомодного гардероба, полированного и покрытого отпечатками пальцев.
— А, нехорошо.
— Презираю, — буркнула глядя на следователя итальянка.
— Меня?
— Да я вообще много кого презираю. Например, пачку людей, утверждающих, что им безразлично мнение всех абсолютно окружающих и убеждающих себя в подобной лжи.
— Я хотел дать совет.
— Добрые советы от души и с задорным позитивом — это зло.
— Ну зачем же так!
Потапенко снова занял свое место посреди комнаты на принесенном для него специально стуле.
— Да потому, что трепят все, кому не лень, — Дна просто как с цепи сорвалась, она даже привстала с подушки. — Трепят ерунду, типа все миленькие люди, улыбаются мило друг другу, говорят — здравствуйте, до свиданья, жмут руки, улыбаются, а на самом деле, нет не только простого обычного дружелюбия, чувства понимания, нет даже элементарной честности и искренности в самых простых вещах.
— Да что с вами, девушка, да успокойтесь вы. Или это из-за машины? Да я пошутил. Никто вас в намеренном убийстве этих пацанов обвинять не собирается.
— Вот ты сегодня трусы чистые надел?
Потапенко открыл рот и так и застыл.
— Что молчишь? От тебя воняет, как от козла, шел бы помылся.
— А ты? — Петька хмыкнул.
— Сегодня утром мылась, надела чистые, белые.
— Во бабы дуры, — слитно пропел медбрат. — Особенно в белых трусах.
— А меня бесит — «все будет хорошо», — внезапно включился в игру Потапенко.
— И когда чуваки, — сверкнула на него глазами Днуха — за 40 лет приходят с целью мне что-то доказать… про меня же… весьма забавное.
— Ты заметила, тебя все не устраивает?
— Да не устраивает. Я же не дура.
— И что тебя еще бесит?
— Бесят насекомые, иностранцы, педики, футбольные клубы, все их болельщики, особенно те, с которыми спала, лето, море, тупые бабы, тупые мужики, завистливые люди, бабуси, которым все так важно знать, плохое питание, жара…
— Это уже было.
— Бесит, когда врут и сами в это верят, — она встала и прошлась по вытянутой, как кишка комнате, взяла по дороге чашку у следователя, глотнула кофе. — Бесит, когда не отвечают за свои слова, не сдерживают обещания, забывают выполнить свои обязанности, халтурят, строят из себя то, кем они не являются.
— Это камень в мой огород?
— Бесят тупые люди — больше всего… типа те, которые постоянно переспрашивают, потому что тормозят в восприятии, несмотря на то, что все прекрасно слышали.
— Бесят бабы, которые оголяясь, нацепив каблуки и намазав рожу, чувствуют себя красивее.
— Бесят люди, не умеющие делать простейшие вещи, но много рассуждающие — типа: «твоя проблема заключается в том, что…»
Она ходила по комнате, от окна до стула Потапенко, и каждый поворот начинал новую фразу.
— Бесят изменяющие и пугливые перед своими женами мужики, бесят алкаши молодые.
Поворот.
— Бесят мажоры по жизни.
— О да, ты любишь людей, — не выдержала я.
— В основном, бесит ничем не обоснованная лень…
— А когда опаздывают, — Петр тоже хихикнул. — А чем лень может быть обоснована, кроме как — не хочу?
— Не хочу — это одно, впадлу — это другое… я понимаю, если тебе впадлу сходить что-то сделать, если ты болен, или сильно устал, так как работал… но если у тебя жопа с дивана не встает, то какое, на фиг, впадлу?
Поворот.
— Это только часть того, что меня бесит. Меня бесят люди, которые не умеют считать деньги и не ценят их. Бесит дружба за чужой авторитет.
— Бесят шестерки бесхарактерные, вафли тоже…
— Бесят понты.
— Бесит кидняк и коррупция.
— Бесит даже дешевая порнуха.
— Днуш, — рассмеялась я. — А что тебя восхищает?
— В людях, или вообще?
— Да во всем.
— Меня восхищают люди, имеющие с детства цель помогать людям и природе, и добивающиеся своей цели.
Петр радостно заржал.
— Это что? Ты к выборам что ль готовишься? Иль к приему в пионеры?
— Меня восхищают люди, — Дна даже не посмотрела на него, продолжая свои измерительные упражнения. — Меня восхищают люди, которые ценят своих близких и, несмотря на реакцию других на их близких, никогда их не стесняются и не бросают.
— Меня восхищают люди, которые всегда держат свои слова, независимо от обстоятельств.
— Меня восхищают организованные, честные люди, трудолюбивые.
— Респектище тебе, Днуха.
— Меня восхищают люди, которые вполне довольны достаточно примитивной жизнью в маленьком провинциалке, и при этом находят в этой жизни такие кайфы, которые ни одному мажору и не снились… как, например, покататься на велике с холма.
— Я восхищаюсь людьми, которые не врут и не преувеличивают, дабы приукрасить… и им этого не надо.
— Меня восхищают мои родители, которые меня не бросили.
— Меня восхищает красивый пейзаж рано утром в горах, или в 8 часов вечера в большом городе. Меня восхищают цвета, присутствующие в лесах осенью… и как мама готовит макароны…
— Да меня много чего восхищает. Ламборгини.
— Ламборгини — это что такое?
— Больше всего меня восхищает небо в Лондоне — если поездить по Европе и быть наблюдательным, или, еще лучше, психом, типа меня, то можно заметить, что в Лондоне оно самое высокое.
— Машина такая — повернулась она к Петьке.
— Дааааа, откровение что надо… Отменное красноречие.
— Ламбо восхищает?
— Кроме шуток…
— Браво!
— Ты просто не видела неба у нас в деревне, в Подмосковье,
— Позитивное начало.
— А мне понравилось — покататься на велике с холма — действительно, это же кайф.
— Никогда не катался на велике с холма.
— Это как пробежаться, а в конце оступиться и наебнуться.
— Я на велике не умею ездить…
— На велике не умеет, а феррари, значит, водит.
— Но с холма пробовала. Одела каску мотоциклиста… проехала немного в полном шоке и радости, потом перевернулась и умудрилась сломать палец на левой ноге, который должен быть безымянным.
— В Лондоне, там такой народ, его так много… что если музыку в уши одеть, то его не видишь и не ощущаешь… как призраки что ли несуществующие…
— Магия…
— Шуток.
— У меня тоже было — когда мне 7 лет было, вот, как сейчас помню…. Бегу… так бегу… ничего не понимаю, ветер в рожу, потом хуфясь, падаю, потом резко встаю и такой же радостный бегу, бегу… класс….
— О боже…
— Мы что, ностальгируем?
— Тебя позитивом надо лечить. Знаешь, взять бы тебя и выселить на необитаемый остров с мужиком типа… ээ… Джони Депа.
Петр захохотал.
— Ага, значит, есть в тебе что-то человеческое!
— Во мне человеческого — первичные половые признаки человека — женщины.
— Я бы сейчас лучше в горы, как ты говоришь, любовалась бы закатом в горах.
— Сонь, лучше мужчина, чем гора!
— Да мужчина — он же прааативный такой, зануда и ваще лентяй, и денег вечном мало приносит.
— Красотами гор и девственным белоснежным снегом.
— Противный — пидер что ль?
— Нет, Днуш, хороший я, — Петр толкнул в плечо девушку. Та вскрикнула от боли.
— Тогда принеси мне чай, и сбегай за чем-нибудь пожрать. Я умираю с голоду.
Петр стоял возле гардероба. Он поднял руку и потянул на себя пачку листов.
— А что ты говорила по поводу ограбления глав врача?
— По-моему — он меня ограбить решил. Надо же… ты видел этот список?
— Это когда ты меня разбудила?
— Ну да, я, можно сказать, сделала за них их работу, а они хотят с меня получить то ли приборы, то ли деньги.
— Так Сондре же осуществлялся полный мониторинг. ЭКГ, ИВЛ, АД, и прочее. А ты все это порушила.
— ИВЛ — это что?
— Искусственная вентиляция легких. Мать честная, а что это за список? Я вот этого вчера в морг отвозил.
— Ну вот, опять покойники. Ни шага с кладбища.
— А что вы на кладбище-то делали?
— Это моя личная жизнь, вас она не касается, уж точно не для того, чтоб служить тренировочной куклой для маньяков.
— Да нет, я не вас, Ариадна, спрашиваю. Сондра, вы зачем на кладбище поехали? Вы же еще бабушку не забрали? Или забрали?
— Нет еще.
— Вы что, все вместе туда поехали?
— Порознь, но встретились. Ничего удивительного, все там будем.
— Слишком оптимистично. Вряд ли все на одном.
— А нам повезло.
— Постой-ка, постой-ка. Вот этих двоих я тоже видел в морге, правда, не я туда их отвозил. Не моя смена была. А диагнозы-то какие!
Медбрат перебирал листы, с удивление чертя и отмечая ногтем фамилии.
— Да не могут с таким диагнозом они… Смотрите-ка! Они не могли с такими диагнозами умереть!
Он скинул лист на колени Потапенко, как будто бы он мог что-то сказать ему — подтвердить, или опровергнуть. Тот механически взял листочки, задумчиво глядя мимо них.
— Да что ты ему даешь?
— Да вот, смотри сама. Поступление по скорой. Перелом спинки носа. Я этот перелом, я вот этого Тинарова Рустама в морг отвозил. А вот еще. Смотри. Перелом малоберцовой кости. Мальчик. 15 лет. Поступление по скорой. Владимир Петренко. Я его вчера видел. Запомнил, потому что Петренко, ну, обратная фамилия… Меня зовут Петр Владимиров. Понимаешь? Я его вчера в морге видел. С переломом-то!
С медбратом творилось что-то невообразимое. Его трясло, он побледнел.
— Да успокойся ты, мало ли, что могло случится. Может, парень был наркоманом, и там была передозировка, или аллергия на лекарства.
— Каким наркоманом! Тут диагноз записан! Понимаешь ты? Его настоящий диагноз! Ты хоть что-нибудь смыслишь? Вот смотри. Носовое кровотечение. Ты можешь представить себе, чтобы от носового кровотечения человек умер?
— Да запросто, — я не смогла сдержаться. — В Англии в средневековье полгорода от носового кровотечения вымерло.
— Да что вы понимаете! Это в средневековье! А тут 21 век! Кровоточащий сосуд прижечь, в конце концов, можно!
Потапенко встал и более внимательно посмотрел на лист, оказавшийся у него в руках.
— А у вас вскрытие делают?
— Ну если труп бесхозный, и никто не предъявил на него права, то вскрытие делают обязательно.
— И что, если… я не знаю… а что вы от меня хотите?
— Вы слышали? Вы слышали это? Этот человек собрал в одной комнате двух девок, которые пришли к нему еле живые после нападения на них… «Я не знаю»… Вы нашли хоть кого-то? Вы нашли тех, кто напал на меня?
— Ариадна…
— Не нужно. Вы нашли тех, кто превратил Сондру в растение? Нет? Кто это был? Кому нужно было устранить ее? Может, это был как раз ее жених, которому не светило то, что она ждала близнецов.
— Каких близнецов?
Я вдруг включилась. До сих пор вся эта перепалка не затрагивала меня никак. Все эти забавные фразы Днушки по поводу того, что она любит и как, все это развлекало, но мало отвлекало от моих собственных мыслей. Ее упреки к Потапенко тоже мало выглядели убедительными. Ну что он мог сделать? Он же, в конце концов, не бог. Да и времени было мало, чтобы найти ее малолеток. Хотя, в моем случае… Три года…
— Каких близнецов? — спросила я вслед за Петром, и мой вопрос прозвучал вдруг громом среди возникшей кромешной тишины.
Все смотрели на меня, как на привидение, появившееся внезапно, ниоткуда, без предупреждения, объявления и анонса.
— Да что ты болтаешь, черт возьми! — не выдержала я и заорала что есть силы.
Я даже сделала шаг в ее сторону и взяла ее за пухлые плечи.
— Ты что болтаешь! Откуда ты взяла все это?
— Я видела. Видела!
— Да что ты видела?
— Ну хватит, девочки! Вы еще подеритесь тут! Пошли, тебе спать пора!
Александр подошел ко мне и подхватил за талию. — Пошли домой. Ты устала.
— Откуда ты взяла? — я даже и не подумала отпускать Ариадну.
Та вскрикнула. Видимо я задела ее рану.
— Да вам обоим в дурдом пора! Одна коматозница. Вторая нарушилась от потери своего феррари. Девочки, спокойнее. Помощь идет! Я с вами!
— Послушай, я возьму эти бумаги? Покажу нашим экспертам? — Потапенко покачал листком, что держал в руках.
— Да отвяжись ты! Отпусти, мне же больно! — Днушка отпрянула от меня.
— Нет! Не давай ему эти бумаги! — итальянка развернулась и выхватила лист у следователя.
— Да что за бред ты несешь! Помешалась совсем! Да заплатят тебе страховку.
— Ты не понимаешь! Это улики! Он заберет! И где гарантия, что он с этими бумагами не пойдет к главному врачу и не продаст их ему как… как… я не знаю…
— Ты слишком много смотришь фильмов.
— Все так говорят. А потом удивляются, почему одни и те же подонки дважды нападают на одного и того же человека. Неужели ты не знаешь, что в современном обществе процесс слияния мафии с властью подошел к своему завершению? Ты что, — я не пойму, кто тут историк?… Похоже, Волкова, что ты не три года в коме лежала, а всю свою жизнь! Ты посмотри на весь мир, детка, процесс завершился — кто мафия — кто власть? Назови десять различий!
— Ничего удивительного. Ты девушка богатая. Твои деньги притягивают бандитов.
— Не болтай ерунды! Откуда они знали, что я богата?
— Да чего тут знать-то?
— А что, феррари на прокат взят был? На киностудии?
— Ты же, ты же понтуешь.
— Идиот. Я не ненавижу понты.
— Человек без понтов не станет гонять по Москве на феррари. Тут и разогнаться, как ты говоришь, негде.
Я молча села на диван. Александр держал меня за руку, и тянул к двери. Но уйти я не могла, не услышав ответ на мой вопрос.
— А ты все еще ждешь ответ?
Днуха крутанулась ко мне.
— Много понтов, вот на тебя дважды и нападают.
— А у этой, у нее что? Ты посмотри на нее! У нее даже детишек отняли! Любимого, детей, специальность. Жизнь!
— Что ты болтаешь! Она молодая.
— Молодая. Ты думаешь, она сможет восстановиться?
— Ну ты, потише. Она же в комнате.
— Ну и что? Она должна знать.
— Да, что я должна знать? Что у меня ничего уже не будет?
— Да.
Снова могильная тишина повисла в комнате. Все остановилось в своем движении, лишь шум ночного города, как движение далеких космических сфер, врывался сквозь большое старое окно, напоминая, что не все еще умерло.
— Так, разводи их, Саш. Забирай коматозницу.
— А я знаю! Что ты мне говоришь! Я знаю, что не будет. Разве я об этом тебя спрашиваю?. Ты говоришь — близнецы. Откуда ты это взяла?
— Покажи живот.
— Что?
— Покажи живот.
— Да ты совсем с ума сошла! — Александр попытался взять меня на руки. Я сделала отчаянное движение, вырываясь от него.
— Ну, вот, — беззастенчиво я расстегнула верхнюю пуговицу джинсов и обнажила свой худющий живот. Отчетливый поперечный шрам пересекал его, как уродливая улыбка Гуинплена. Только вместо двух глаз сверху темнел один, третий, в виде моего неглубокого пупка.
— Ты видишь?
— Ну вижу. Это шрам у меня после аварии.
— Да нет же, глупая… Это шрам кесарева сечения! Тебя кесарили. Ты родила, уж не знаю в срок, или раньше срока, тебя кесарили по всем правилам, видимо по привычке, вряд ли они наделялись, что ты оживешь, но видишь, располосовали, как следует.
— Да что ты болтаешь, — Александр опять попытался утащить меня из комнаты прямо со спущенными штанами.
— Погоди-ка, — Петр нагнулся над моим животом. — Я, конечно, не специалист, но шрам похож на те учебники, что мы изучаем на акушерстве.
— Они говорили — близнецы. Они говорили — близнецы.
— Что?
— Ты что, потеряла слух?
— Отстань от нее, она же сбежала из больницы! Ей там еще полгода надо было быть под наблюдением врача.
— Может, и к лучшему, что сбежала. В вашей больнице черти что происходит. Они говорили — близнецы!
— Да что ты все заладила! Кто они — то?
— Врачи. Я слышала, ты думаешь, откуда я взяла все это? Ты что, думаешь я рехнулась от того, что моя машина факелом сгорела вместе с этими подонками?…
— Когда они говорили, где ты могла слышать?
— Да у нас же, в палате! Они над тобой все шушукались. Но я слышала только одно слово, — близнецы, близнецы, близнецы. Они постоянно повторяли.
— Тебе показалось. Да мало ли что, мало ли о чем они говорили! Ты сама не понимаешь. Слышала звон, а не знаешь, где он.
— Ну, выход-то прост, какие могут быть споры. Сонька идет к акушеркам и показывает свой шрам, а ты, Петька, пойдешь нашим шпионом в больницу и выяснишь, куда делись, что стало, короче, они говорили о детях. Где они?
— Пошли, — уже решительно взял меня на руки боксер. — Встретимся завтра, — повернулся он к Днушке и рассмеялся. Наверное, это была фраза из какого-то, известного только ему, фильма, или анекдота.
— Плиту не забудь.
— Я тебе ее поднесу и палку твою прихвачу.
Петр засуетился, собирая предметы, подлежащие выносу.
Дверь захлопнулась, как ненужная картонная перегородка, неспособная ни оградить, ни изолировать от внешнего мира.
— Поехали, — что-то похожее я уже слышала, и именно от Александра. Теперь мы рванули к дому.

Тут было уныло. Чашка кофе вполне наложилась на бутерброды, которые быстро и ловко нарезал гигант. Сама я уже была ни на что не способна.
— Ничего удивительного, — как бы отвечая на мои мысли заговорил Александр, разливая кофе и добавляя в кипяток молока. — Ты же сегодня сделала кучу физической работы. Толстушку свою спасла.
Я с удовольствием сделала глоток ароматного напитка.
Не хотелось говорить о ерунде. Даже встреча с человеком, размахивающим ножиком отступила, потускнела и потеряла краски. Страх ушел и забылся, вмиг облетев, как старое потолочное покрытие, падавшее нам в кофе белыми хлопьями.
— Испугалась? — боксер принес сахар. Он забыл его на кухне, странно, что он вообще там был. Хотя особенных причин для его исчезновения тоже не было.
Картинка ужастика, увиденная мной на кладбище потекла, теряя слой за слоем, как от вылитой банки кислоты шедевр Рембрандта.
Слова Ариадны опрокинули все мои переживания сегодняшнего дня. Близнецы, близнецы — вот что пульсировало у меня под черепной коробкой.
— Да не думай ты об этом, — снова угадал мои мысли боксер. — Мало ли, что показалось Аде.
Я взглянула на него.
— Для начала тебе нужно показать то, что у тебя на животе. Если этот шов, а я думаю, что ребята не стали бы над тобой так злобно смеяться — шов от кесарева, — то…
— Давай посмотрим то, что мы нашли.
Я вдруг испугалась даже думать об этом. Меня затрясло. Руки предательски плескали кофе в чашке. Я поставила ее на стол.
— Да погоди ты так волноваться. Погоди. Может, все это мираж.
Он положил свою огромную лапу на мои скелетоподобные кисти рук.
— Как ты умудрилась палку-то поднять!
— Давай посмотрим твою плиту?
— Может, глоток коньяка? Или валерьянки? Хочешь?
— Вряд ли я смогу заснуть сегодня. Давай уж рассмотрим, что ты там достал.
— Уверена?
— Да, — просто сказала я.
Я чувствовала, что пойду сегодня спать, когда уже на ходу будут закрываться глаза, и ноги подкашиваться. Хотя насчет ног, это я зря, они уже подкашивались.
— Вот, смотри.
Александр положил на стол, прямо передо мной, обернутую в золотую фольгу каменную плиту. Тряпка, в которую он ее заворачивал, полетела в темный угол коридора.
Осторожно, опасаясь повредить фольгу, я отогнула ее на стыках и приподняла. Она легко отделилась от камня, сначала одна сторона, потом вторая. На камне был высечен герб, под которым четко и хорошо сохранившимся буквами было выведено имя Марины Мнишек.
— Марина Мнишек? А она-то тут при чем?
— Не знаю. Может это клад… ее.
— Клада-то нет.
— Ну где-то есть. Мы просто его еще не нашли. А может, его уже и нет на том месте…
— Может, и нет.
— Ну это, сам понимаешь, это — план Ново-Иерусалимского монастыря. Тут даже смотреть не надо по справочникам. Палестина, храм, все совпадает. Я там была пару раз. Марина Мнишек, князь Владимир. Что же это за загадка? Как они могут соотноситься? Это же разные времена, разные эпохи. Странно.
— Князь Владимир? Владимир, — это тот, что крестил Русь?
— Да, тот самый. Он выбирал религию, слушал мусульман, христиан, иудеев, и выбрал… то что выбрал.
— Ну что выбрано, то выбрано.
— Давай думать. Марина Мнишек… это что такое? Это… первый шаг перед Петром первым… — опять же — понаехало тут… — помнишь, что поляки всех раздражали, но не потому, что они были католиками — у нас и немцев было полно католиков… — понимаешь, поляки кичовые… — славяне… их лучше понимали… — они относились к нам… — соответственно… — покровительственно… — славяне же… — типа младшие братья… погрязшие в тупом ничтожестве… в темноте и… в общем никакой культуры. Немцы были дальше, через Польшу. Их меньше не любили.
Ужас, что я говорю. Звучит это смешно, но, наверное, так и есть. Ненавидят самых ближайших соседей. На остальных, чем больше они непонятны, тем равнодушнее к ним относятся.
— Это ты про американцев?
— При чем здесь они?
— Их тоже все ненавидят. Хотя они далеко.
— В сравнении с кем?
— Ладно, не буду. Давай про Владимира.
— А Владимир… — он что? Ты думаешь, он греков выбрал — почему? Потому что религия понравилась? Нет. Потому что шикарно они жили… — роскошно одевались… красиво у них все было…
— Это да, красиво жить не запретишь…
— Плюс вино.
— А что вино?
— Да ладно тебе. Мусульмане не пьют вино.
— Ах, ну да. Плюс вино можно пить.
— А что ж немцы ему не понравились?
— Да немцы небось жадничали… — выглядели тускло на фоне греков.
— Логично.
Я протянула Александру свою кружку, выразительно позвенев в ней ложечкой.
— А ты уверена, что тебе можно столько кофе?
— Ну насчет выспалась, если ты об этом, то выспалась я на десять лет вперед, если опять же, они у меня будут.
Ароматная жидкость приятно будоражила вкусовые рецепторы.
— Но что же дальше?
— Дальше нужно думать — что может быть в храме — пересечением… — Владимира и Мнишек?
— А почему Новый Иерусалим?
— Так новый же Рим.
— Ведь Владимир-то все на на Константинополь рвался.
— Погоди, погоди. Не вижу тут связи
— Москва — центр. Новой религии…
— Старой. Почему новой? Старой.
— Владимир-то тут при чем?
— Ну ты тупой. До Владимира тут писать даже не умели. И книжники эти, греки, нам письменность принесли. Ты знаешь, как тут всех крестили? В Новгороде вообще полгорода сожгли — мечом креститься гнали. Народ не любит новое. Как ни крути. Все всегда цеплялись за старое. Всеми руками и ногами.
— А Марина тут при чем?
— Ты и меня запутал. Похоже, моя голова еще не в порядке. Я тоже не пойму, при чем здесь Марина. Ну общее понятно — поляки несли западную культуру… и Владимир нес просвещение.
— То есть новое? Меняли жизнь?
— Да, и заметь — все так и пошло… — это был первый шаг… — и, но потом Никон — идея нового Рима… — потом Петр… — он пошел туда, на запад.
— А Мнишек?
— То, что Мнишек показала только хвостик, то Петр насадил насильно, не спрашивая.
— Владимир покрестился, потому что бабка его ему сказал так.
— Да, верно, откуда знаешь?
Да в детстве книгу читал. Еще неизвестно, кто там что покрестил. Всегда всем правили женщины.
— Не просто женщины… А старые женщины, стоявшие за спинами мужчин.
— Не всегда.
Кофе было выпито. Как всегда этот божественный напиток действовал на меня усыпляюще. Можно было совершенно не хотеть спать, не чувствовать усталости, но стоило мне выпить кофе, — и все… Так было всегда, до больницы. Так получилось и в этот раз. Глаза стали закрываться, слипаться, я встала со стула.
— Но что же нам искать?
— Не знаю. Понимаешь… Владимир объединил племена. И после Никона… — Украина присоединилась… — одним словом… действительно, Русь стала объединять народы. Думай.
— Да еще и копия иерусалимского… — то есть и евреи… что ль?
— Если объединение — главная идея, то… — объединение… — что в храме объединяет? Что? — Купол!
— Не зря это купол рухнул… в 1721… так, значит, нужно искать… я думаю… прямо под центром… под высшей точкой купола!
— А что искать? Ход… или люк… я не знаю… а открываться он должен…
— Так где же он спрятан?
— Там, я думаю, где можно достать, но невозможно выкопать. К тому же, мы не знаем, что мы ищем.
— Как что? Клад.
— Слишком много наворотов. Слишком все связано в клубок. Идеи, князь, храм, Третий Рим. Я думаю, тут что-то больше, чем золото.
Саша подхватил меня на руки.
— Да ладно тебе, до кровати я дойду. Ты ведь останешься?
— Ты хочешь? — голос его дрогнул. Руки тоже. Он остановился и странно посмотрел мне в глаза.
Я вдруг поняла, что смысл моего вопроса немного не тот, что мне хотелось. Он сделал решительный шаг в комнату, к дивану. Нежно, как драгоценность, он положил меня туда, где сегодня я провела ночь, думая, что жить уже не стоит, не имеет смысла, без всякой надежды на будущее.
Александр склонился ко мне, прямо гладя мне в глаза. Черная глубина их жгла, его желание заражало. Или во мне играли гормоны, скопившиеся за столько лет небытия. Надежд не прибавилось, смысл был утерян, но я еще была живая, ожившая, кровь струилась по моим жилам не благодаря капельнице, а сама, толчками пробивая себе дорогу к сердцу, чтобы снова и снова получить удар, подвластный какой-то неведомой внешней силе, наверняка разумной, следующей своей логике, своей, но общей для всех, логике космического разума.
Его пальцы, сильные и толстые, оказались нежными и внимательными. Пуговица за пуговицей, он расстегнул надетую мной утром блузку.
Темнота комнаты плыла, то ли от возбуждения, то ли от проносившихся и освещавших ее машин.
— Я люблю тебя, Сонька, глупый, глупый мой мышонок, я люблю тебя, — его шепот становился внятнее, хотя он зарывался в мои одежды все глубже и глубже.
— Не надо, — пробормотала я. — Не говори ничего лучше.
Моя узкая ладонь не прикрывала даже трети его лапищи. Я не держала ее, не пыталась его остановить. Мне не было стыдно моей худобы. Он так неосязаемо прикасался к моим косточкам, что я не заметила, как рубашка была расстегнута, и голые соски оказались на холоде.
— Я давно тебя любил. Но у тебя был Митька. Поэтому Я не лез со своей любовью.
— А с любовью разве лезут? — я резко встала, так удивили меня эти слова.
— А разве нет? Если она тебе не нужна?
— Это когда дышат в затылок. А когда любят, просто любят, просто так, и счастливы, потому что тот, кого любишь, улыбается.
— Что же ты Митьку так не любишь? Может, он счастлив? Может, он улыбается рядом с Настькой и Игорюшкой.
Я встала. Боль вернулась. Нет, я не так сказала. Она не вернулась. Боль никуда и не уходила. Она просто стояла рядом, как бы наблюдая, смогу ли я хоть на минуту забыть о ней, что она вот тут, рядом.
Боксер все еще был на коленях перед диваном, в той же позе, в какой он раздевал меня. Я покачнулась, и его сильные руки, как тиски, сжали мои колени.
— Ааа, — стон вырвался у меня вне моего желания и вне моего сознания. Ноги стали свинцовыми, они не могли ни сесть, ни сделать шаг. Колени обострились в ожидании новых прикосновений, они ждали их, молили о них, звали их. Руки скользнули вверх. Еще несколько нежных прикосновений, и я осталась голая посреди комнаты, не в силах ничего произнести, для того, чтобы закончить, или одобрить все происходящее. Александр поднялся, медленно проводя и поглаживая пальцами мой голый живот, бедра, грудь, вернее то, что от нее осталось. Он не стал трогать мой шрам, понимая, что это отвлечет меня от того, во что я быстро погружалась, утопая, и уже не в силах вытащить себя, хотя бы за волосы, потому что утонула в желании вместе с головой. Он обнял меня и обхватил сзади, прижавшись к спине моей всем своим телом и согревая меня. Он все еще ждал слова, или знака, конкретно говорящего — да, или нет. Но я застыла, все отдав его воле. Я не хотела ничего решать, я не хотела даже думать. Все растворилось. Его дыхание, как он его не сдерживал — участилось. Руки его напряглись, он повернул меня к себе лицом и поднял на руки. Это не стоило ему никаких усилий. В темноте он пытался разглядеть меня, хоть какой-то ответ на свои действия.
Да что же, подумала я. Неужели я откажусь от жизни, от жизни вне Митькиной, я хочу жить, я хочу чувствовать и ощущать! Я не хочу умирать снова, и снова, теперь уже по собственной воле.
Я вскинула руки и обняла боксера за шею. Моя грудь вплотную прижалась к чужому телу, я снова задохнулась в сладкой истоме, вливавшейся в меня сквозь соски. Его губы уже искали мои. Он с силой раздвинул мои и язык вонзился мне в рот, предвкушая другое движение, и другое проникновение. Он поставил меня и, не сводя с меня темных глаз, разделся, придерживая меня одной рукой, как бы страхуясь, на случай моего исчезновения. Даже не пытаясь положить меня на кровать, он поднял меня и обхватил за бедра. Я раздвинула ноги и тут же почувствовала то, что уже давно хотела почувствовать. Его сильные руки качали меня, как ребенка. Он то углублялся, то освобождался от моей плоти. Я покусывала его шею, ухо, карябала его спину, пытаясь придать качающим меня волнам нужный ритм. Финальные судороги заставили меня сильнее прижаться к его животу, проникая внутрь тайны простого наслаждения.

ГЛАВА 15

— Понимаешь, каждое действие необратимо. Не в том плане, что оно необратимо по своими последствиям. А в том, что в мозгу произошли реакции, и твой мозг получил определенное развитие. Которое уже… все… рефлекс. И ты, либо можешь дальше жить. Либо нет.
— Да слышал я уже это. Ерунду ты, дед, говоришь. А думать, вот, если ты только думаешь — то что? Реакция не идет?
— Идет, конечно. Но имеет смысл что-то сделать и получить, соответственно, по серьгам, если дума становится навязчивой идеей.
— Ну ты еще «Преступление и наказание» вспомни.
— Ну и вспомню… парень твой сумасшедшим уже с этой старухой стал. Он хотел ее убить, и больше ничего не мог ни думать, ни делать. А убив, он получил наказание. И, тем самым, вырабатывался условный рефлекс… — сделав жуть… — получи минус… — плохая собака, плохая собака. Понимаешь? Он может дальше жить. И со временем сможет думать о чем-то другом, не только о том, чтобы убить.
Дмитрий сидел снова у деда. Большая бутылка коньяка не на шутку разговорила его. Похоже, он был не так уж и прост, этот дед, либо сам Дмитрий был уже слишком пьян.
— Что же ты, дед, оправдываешь Раскольникова?
— Дело не в оправданиях. Дело в наказании.
— Причем здесь наказание?
— Оно должно быть достаточным, достаточным, чтобы человек снова не пошел и не убил.
— Погоди, ты хочешь сказать, что тот, кто наехал на Соньку, может снова убить?
— Ну ты тупой, но иногда схватываешь мысль!
На столе, обильной рукой расставленные, стояли соленые огурчики, картошечка в мундирах, грибочки, капусточка с луком. Рядышком, прямо на прозрачном целлофановом пакете, была порублена крупными неровными кусками сырокопченая колбаса.
— Колбасу вот ты зря принес, у меня зубов нет, — дед смешно слюнявя и напрягаясь, пытался разжевать кусок колбаски. — Но вкусно-то до чего же. Вот это я понимаю — жизнь!
— А что, дед, ты хоть иногда просыхаешь?
— А как же! Печень, почки и другие внутренние органы хотят сердечно поблагодарить головной мозг за великодушно предоставленный 48 часовой перерыв в употреблении спиртных напитков, и просят поставить какую-нибудь веселую песню.
— А что, дед, небось мечтаешь собраться тут во дворе, на лавочке и побухать дешевого пивка под гитару, костер, вспомнив родину мать и сладкий коммунизм?
— Собраться? Да я и так не разобран еще.
— Ну, я не то имел в виду.
— А ты думал, что это моя единственная мечта? Думаешь, я не мечтаю, как всякий придурок, о яхте? Море, солнце, девочках?
— А что, яхты только у придурков что ль?
— Думаю… да. Какой дурак польстится болтаться на воде? — Василич подхватил картошечку. Аккуратно стал очищать ее от шкурки. — В скуке-горести.
— Большинство населения этой планеты, дед. Ты хоть на яхте катался когда-нибудь?
— Ответ очевиден, — дед так запрокинул стакан, что все его содержимое ушло в глотку.
— Ну ты, дед, это же коньяк. Не водка.
— Скукота, я думаю.
— Надо яхту со своим бассейном, домашним кинотеатром, баром, рестораном, несколькими спальнями.
— Я вот что тебе скажу. Мы живем во вселенной, где существует закон сохранения. У кого много — значит — у кого-то нет ничего. Где зашкаливают развлечения, значит, в другом конце нет даже хлеба. И все болит. Мы все взаимосвязаны.
— К чему ты это?
— К тому, дурачок, что бар у нас с тобой и так есть, больше, чем одну кровать, я не покрою, не знаю, как ты, но мне одного сундука хватит, домашний кинотеатр, ну неплохо, да, а бар, да что бар, у нас есть бутылка, магазин внизу, чем тебе не бар?
— Дед, тебя трудно воспитывать. У тебя нет вкуса к жизни.
— Сицилийская мафия что ль? Имей в виду, я сам всегда хотел работать с милицией… например, сутенером….
— У лукоморья дуб трухлявый. Цепь бутафорская на нем. Облезлый кот не на халяву. Там ночью шастает и днем. Нальют сто грамм — куплет замочит, под закусь — врежет анекдот. Там чудеса, там леший дрочит. Русалка на ветвях дает.
Дмитрий раскачивался и распевал куплеты студенческой песенки.
— Если не можешь получать удовольствие от того, что имеешь, никогда не получишь его от того, что, по-твоему мнению, доставило бы удовольствие.
— Это что, карма такая? Глупости все это, на мой взгляд. Противоречит гедонизму в корне. А гедонизм, пусть слово и так себе, но явление регулярное.
— Слушай, детка, нельзя работать только за бабки, или только ради удовольствия.
— Давай сменим тему, а? И не называй меня — детка. Так что тема официально закрыта.
— Тогда я запрещаю называть меня дедка. Я тебе не дед. А что так? Ты что — драг дилер?
— Я не хочу об этом говорить. Ты просто гоблин какой-то.
— Нет, я орк. А орки — это эльфы после отсидки. Ты вот что, расскажи-ка мне милый, что ты нашел там. Хватит тут темы закрывать. Думаешь, от того, что выпьешь побольше — картина мира прояснится?
— Дед, как правильно сказать статосрат, или сратостат?
— Хватит, говори давай.
— Нет, дед, все в жизни фигня. Пчелы дед, тоже фигня, но их много.
— Ты что, нашел убийцу?
— Я не знаю, но что-то я нашел.
— Что молчишь? Иль сказать вслух боишься?
— Боюсь.
— Показывай, что нашел.
Дмитрий налил себе коньяка, задумчиво подержал стакан перед глазами. Встал и вылил все в раковину. Жест сопровождался громким оханьем деда.
— Вот.
Дмитрий сунул руку в джинсы. Помедлил. Мобильный телефон появился рядом с опустевшим стаканом.
— Жесть, — протянул дед.
Хохот был неожиданным. Дмитрий не мог остановиться.
— Дед, где ты этого нахватался. Что жесть-то?
— Ну что? Это что за мобильник-то?
— Я его ей подарил. Три года назад.
— И?
— Нашел его в квартире родителей моей жены. Она ее убила, — дед поперхнулся при этих словах.
— Не заговаривайся. Сонька жива.
— Нас убила. Нас-то больше нет.
— Ну, короче, ты нашел этот мобильник в квартире своей жены? Где он лежал? Почему думаешь, что это твой, тот самый мобильник?
— Да что ты, дед! — Дмитрий даже вскочил. — Да ты сам посмотри! Тут в углу нацарапано.
— Где, где, не вижу, — очки водрузились на огромный и опухший нос старика. — Что нацарапано?
— Ничего, просто нацарапано. Я нацарапал. Просто так. Я сказал, вот тебе моя подпись, и писать я не умею… крестик поставлю, и царапнул.
— Боже мой, а говорят, что человечество умнеет! — он пригляделся в уголок телефона. — Ну вижу, правда, крестик. Царапина какая-то. Может, это и крестик.
Дед внимательно рассматривал телефон. Он снял очки и стал оглядывать миллиметр за миллиметром.
— Дед, сиесай насмотрелся? Может, у тебя и тампончик есть с вишневой водой? На кровь проверить?
— Ты проверял сим карту? Там есть что-нибудь?
— За кого ты меня держишь? Это она, она убила.
— Я видел мужика.
— Ну наняла кого-то, не сама сбивала. Наняла кого-то, вон полно деклассированных, за тысячу мать родную убьют.
— Сразу видно, что ты не знаешь, как работают наемные убийцы.
— А ты знаешь.
— Наемником, мальчик, можно стать только после того, как ты себя проявил, убив несколько человек, никем не заказанных, на выбор, и сделать это так, чтобы тебя не поймали…
— Причем всех с одного выстрела.
— После чего тебе дают разрешение убивать под заказ. У тебя никогда не меняется приносчик заказов, он тот же — который приносит деньги.
— Так я ж не о киллере для банкира…
— Следовательно, они не бегают по городу с пистолетом. Наемники — профессиональные снайперы.
Щелчок пальцев прозвучал вызывающе.
— Дед, ты что… — из параллельного времени? Я тебе говорю на Соньку кто напал, а ты мне о наемниках. Ты мне еще расскажи, кто Кеннеди убил. Вернись на землю. Тут у нас такого и быть не может!
— Сим карта где, без нее какие-то царапины ничего не значат. Мало ли, такой же телефон поцарапался.
— Ладно, я порыщу там еще.
— А может, тебе просто жену спросить?
— А что мне делать, когда она мне ответит?
— А ты не знаешь?
— Представь себе, дед, не знаю.
— Тогда чего спрашиваешь? Я за тебя твою жизнь не проживу. Иди домой, расти сына, живи. Чего ты строишь из себя? Чего ты хочешь? Понты одни, и больше ничего! В игры решил поиграть. Ролевые и общие.
— Я хоть что-то для Сондры должен сделать?
— Ну ты же ее бросил! Это, я думаю, не самое худшее! Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло!
Скрипучий голос прервал кашель, хотя песня отлично получалась, даже похоже было на мелодию.
— А может быть, даже самое лучшее, что ты мог сделать! — продолжил после кашля старик.
— Хватит болтать, а ты-то откуда знаешь?
— Догадаешься сам? Сам подумай, если ты думаешь сейчас, чтобы тебе такое сделать, то ты не задумываясь ушел бы от нее, если бы она и не попала в больницу, — дед выделил скрипучим голосом частицу «не». — Может быть, к той же, на которой ты сейчас женат. Но уже без всяких колебаний. Девка-то дура, подождала бы немного. Такие, как ты, долго не задерживаются.
— Это почему?
— А ты на себя в зеркало посмотри, красавчик!
Кухня была тесновата, чтобы ходить тут из угла в угол. Дмитрий сел снова.
— Что же делать?
— Не тот вопрос. Главное — кто виноват? Улавливаешь?
— Ладно, я пошел.
— А ты включить не пробовал телефон?
— Зачем? Там же сим карты нет… Думаешь… надо найти зарядное устройство. Может, у Сондры осталось?
— Постой…
Но в кухне уже никого не было.
Дмитрий бежал к Сондре. В руках у него был телефон, который всплыл из того времени, когда все было так легко и просто. Легко было, правда, и совсем недавно. Три года назад было детство, а теперь он взрослый, у него семья. Семья, которую он никак не мог заставить себя снова увидеть. Нет, не так, он не мог и не хотел даже придти домой и поговорить. О чем? Да она скажет все, что угодно. Она же сказала уже, что убила Сондру. Что это она убила ее. Ну и… Что… верить? Нет? А как проверить? И что это за мобильник, так похожий на тот, что он тогда подарил. Откуда он взялся у Настьки в квартире? Да, дед прав, это не доказательство. Это абсолютная ерунда. У Настьки мог быть такой же телефон. Он же не встречался с ней тогда. Вернее видел, конечно, она часто крутилась рядом с Сонькой. Но разве он помнил какой у нее тогда был телефон? Он и ее-то тогда не замечал. Как же быстро все произошло. Как, правда, такое могло случиться? Почему он все забыл, все бросил, почему он перестал ездить к своей девушке и стал жить, стал спать с другой, женился?
Жизнь не остановить. Кто мог его в этом упрекнуть? Никто. Одна Сондра. Но она не в счет. У нее еще плохо с головой. Она еще поймет, и не только простит. Она просто забыла его. Стоп. Как она его могла забыть. Нет. Не оттуда пляшем. Она просто в шоке. Да точно, она в шоке, что вот так, для нее слишком внезапно. Ну а что… Дмитрий представил себе, что вот он бы сейчас отключился, и бац, через три года проснулся бы, а у него никого нет, ни родителей, ни жены, никого. Он представил себе это так ясно, что повеселел. Ощущение свободы и молодости, независимости и начала так ярко и ощутимо овладело им, что… и тут он остановился.
Из соседнего подъезда, где жила на пятом этаже его Сонька, выходил Александр. Он деловито шел к машине, своей машине, которая стояла тут же рядом, у подъезда. Видно было, что он провел тут ночь. Хотя, и что? Это тоже ничего не значило. Да что же, в конце концов, что имело значимость в его жизни?
Ну к Сондре, во всяком случае, он уже не пойдет.

ГЛАВА 16

Александр в нерешительности стоял перед домом. Он не хотел будить малыша-племянника, но ему нужно было поговорить с Настей. Наконец, он решился и просто послал ей смску.
Она выбежала и открыла ему входную дверь.
— Хорошо, что не позвонил. Только уложила. Всю ночь колобродил. Живот, видимо, болел.
— Ну ты хоть бы врачей вызывала.
— Да, — тихо ответила сестра, видно было, что думает она не об этом.
— Что, так и не появился?
— Нет.
— А родителям звонила?
— Да свекровь сама звонила. Похоже, что Митьки у них нет.
— Ну не переживай. Деться твоему все равно некуда.
— Некуда! А где же он? Ночь где он провел?
— Думаешь — в борделе?
— Не знаю. Где?
— У Соньки был я.
Свист удивления был ответом.
— Ну как коматозница? Не заросло?
— Зачем так грубо?
— А что я должна сказать?
— Ну меня-то не ревнуй!. Я, может, охранял от Митьки.
— Да ну? Ну, ну. А Митька-то где?
— Ты знаешь, куда обычно уезжают уходящие жены и мужья… на дачу, на работу, у друга. Нашел, где переночевать. К родителям, естественно, не поехал. На фига ему тягомотину слушать. Старперскую.
— Это было бы спокойнее.
— Наоборот. Видишь. Он даже родителям не хочет ничего сообщать, значит, просто побесится и придет.
— А Сонька? Что, правда живая?
— Да.
— Он к ней пойдет.
— Я не пущу.
— Да что ты можешь. Она его любит, он тоже. Вот не думала. И ведь все нормально. Семья, ребенок, сын, все есть. Почему, почему он ушел? Что вы все в ней нашли? Как так можно?
— Ладно, Насть, вот скажи, кто у нас… чей комод, чье это зеркало у нас на даче? Ты не помнишь?
— А, ты опять за свое.
Они уже вошли в квартиру и тихонечко, стараясь не шуметь, прошли на кухню. Электрический чайник уютно зашумел на столике рядом с плитой. Не спрашивая, Настя насыпала две ложки растворимого кофе в большую белую чашку.
— Я так устала. Стирка, готовка, стирка, готовка. Вы, мужики, этого не понимаете. Раз на работу не ходит жена, значит все. А каково это, — сидеть, привязанной, как заключенной.
— Ты же со своим ребенком сидишь. Ладно, так ты не помнишь, чей это был комод?
— Суханова.
— Ну ты даешь. У нас мать с тобой какую фамилию носила?
— Балакирева.
— А остальные дядьки и тетки?
— Сухановы.
— Так вот, Сухановы они по деду.
— По бабке.
— Нет, по деду. Суханиха была его мать на деревне.
— Да нет же, ты сама все перепутала. Это по женской линии.
— Ну хватит, ты вообще по двору носился, когда бабка все это рассказывала. И вообще, у нас прапрадед, ну не родной, конечно, Арсений Суханов — он как раз Ново-Иерусалимский монастырь строил. Вот единственное, что я знаю.
Александр встал. Он внимательно смотрел на Настю, стараясь уловить, не выдумывает ли она все это. Но сестра говорила вполне серьезно.
— То есть, ты хочешь сказать, что Арсений Суханов, что тот, кто строил этот монастырь — в Ново-Иерусалиме — это наш какой-то там предок?
— Ну да, по дедовой линии. Да ты в себе вообще? Нам же все детство бабка прожужжала о двух часовенках в деревне, о Суханихе.
— Это я помню, да, а при чем здесь Новоиерусалим?
— Ну так при том. Она же каждый раз чуть ли не вотчиной его называла. Вот мол… мы построили этот храм, наш он, он в Иерусалим ходил. Принес чертежи, и по ним и построили этот храм божий.
— Она так говорила?
— Ты вообще в детстве слушал иногда старших? Неужели я одна помню деда и бабку?
— Но ведь Суханов, как ты говоришь, Арсений, он ведь, наверное, монахом был, иль там, священник, иль кто.
— Ну и что?
— Ну как что, потомки-то откуда?
— Ты даешь. А что они в монахах с рождения оказывались? А братья, сестры, сами тоже женились.
Телефонный звонок прервал поток воспоминаний.
— Алло.
Настя вся напряглась.
— Нет, Дмитрия нет. Я не знаю, где он. Ну, то есть. Не знаю. Его телефон не отвечает. И на работе его нет. Хорошо.
Трубка полетела прямо на пол.
— Его нигде нет, и отец его ищет, там что-то стряслось. Можешь представить? Они там уже на ушах стоят. Но не знают, что он ушел из дома.
— Да, да, — задумчиво произнес брат и пошел к двери.
— Ты куда?
— Я?
Звонок в дверь заставил Настю вздрогнуть.
— Да что ж такое-то. Только малыша спать уложила.
Настя пошла сразу же в комнату, где должен был спать Игорек. Она знала, что это не муж. Он не стал бы звонить.
На пороге стоял Макс.
— Ты чего? Повадился. Ребенок же спит, а ты трезвонишь, как заведенный.
Макс ввалился в прихожую.
— Послушай, ты вроде говорил, что у тебя металлоискатель есть?
— Ну есть.
— Я думаю, сегодня надо нам сходить кое-куда с этим самым металлоискателем.
— Далеко поход намечен?
— Давай так, я тебе позвоню попозже. Новый Иерусалим.
— Как скажешь.
— А чего приходил то?
— Узнать, Митька пришел, иль нет? Мне его родичи звонили. Ищут.
В дверях комнаты появилась Настя с малышом. Мальчик вышагивал неуверенно, капризно наморщив носик и держась за мамину руку.
— Что? — Настя замерла, настороженно всматриваясь в лицо брата. — Что-то с Митькой?
— Да нет, успокойся. Иди, занимайся Игорем. Мы тут кое-что нашли.
— Что нашли? Ты все об этой бумажке?
— Ну да. Пока ничего не могу сказать. Все запутано. Мы с Сондрой пытаемся разгадать.
— Опять Сондра. Да сколько можно. Она ненормальная.
— Ладно, я пошел. Вы тут разбирайтесь, я тебе позвоню. Будь наготове.

ГЛАВА 17

Утро бледно упало на подушку. Все было как всегда. Я проснулась и первое, что увидела, — холодные краски осеннего рассвета. Октябрь. Этот месяц по московским понятиям, иной раз, вполне мог уже быть зимним. Как ни странно, живя в городе, я каждое утро могла наблюдать восход у самого горизонта. Дом стоял на холме, том самом, подумалось мне, где когда-то стоял лагерь тушинского вора. Вот тут, на этом самом месте, на самой горке, стоял шатер, иль что там у них было, избу, наверное, построили. И тут жила Марина Мнишек. И точно так же смотрела, как встает солнце.
Перед моими окнами открывалась далекая перспектива на восток. Завод, со всеми своими цехами и трубами, простирался на большом пространстве, мешая застройкам, новым захватам жадных до московской земли строителям и хапугам.
Связь времен четко прослеживалась осенью и весной, когда приходилось ходить прямо через пустырь, где не было ни асфальта, ни плит, ничего, что могло бы сохранить обувь чистой, и если повезет, сухой. То, что по плану архитекторов должно было служить связью с большим миром и вести из закоулков Комсомолки к метро, которое было не так уж и далеко, было узкой тропинкой тротуара и слишком близко соседствовало с лужами проезжей части, которые нещадно разбрызгивали проносившиеся машины, стремившиеся выскочить отсюда, из этой западни, на шоссе, и влиться в поток таких же, подобных им существ, занимающих несоответственно большое место на дороге.
Я стряхнула с себя странные размышления о машинах. Наверное, это Ариадна вчера завела меня. Все это глупости. Главное теперь, выяснить, что это за шов.
Я ни на минуту не сомневалась, что все, что говорила вчера Дна, было пустой, не значащей ничего болтовней. Ну мало ли что послышалось человеку. Я три года пролежала в больнице, и неделю в сознании, но ни слова не было сказано, куда и как делось содержание моего живота. Но срок же был небольшой. Скорее всего произошел выкидыш. При таких травмах это совершенно нормально. Мне даже в голову не пришло спросить, что стало со всем этим.
Почистила зубы. Напротив меня во всю стену было зеркало. Подняв рубашку, я увидела этот шрам. Ну разве так режут? Ясно же, что это, наверняка травма. Откачивали кровь. Внутреннее кровоизлияние. Главное — не надеяться. Да на что надеяться-то? Что за бред. Я три года в коме, а мой ребенок жив и его, никого не спросив, отдали куда-то.
— А кого они могли спросить-то? Дома лежала мертвая бабушка.
Я передернула плечами. Если бы мне кто-то рассказал такое, я бы подумала, ну что за триллер, напридумывают же фантастических ужасов.
Накинув халат, потихонечку поплелась на кухню. Александр ушел, но его записка лежала на столе, прикрывая банку кофе.
— Скоро вернусь. Никуда не уходи. Я отвезу тебя к врачам.
Итак, я осталась одна. Последнюю неделю я постоянно находилась в обществе неизвестно откуда возникших незнакомцев. Конечно, это все были хорошие люди.
Я оказалось выдернутой из привычной среды, без бабушки, без любимого, без подруг, без института. Исчезли надежды на будущее, да и настоящее было странно и казалось туманным сном, где все происходит помимо моей воли и желания. Хотя все и посмеивались над моей головой, но я все же помнила, что случилось ночью между мной и Сашей. Не могу сказать, что я сознательно шла на этот шаг, тут не было осознанной воли и стремления к близости. Наверное, и для боксера это было порывом, обычное дело, когда мужчина и женщина оказываются в непосредственной близости и… желание близости… Нет, не так. Вот голова… В непосредственном контакте, и желание стать еще ближе… Да звучит все это значительно более нелепее, чем происходит… В свете последних событий, последних для меня… Наверное это все так обычно и банально, раз Дмитрий считает это взрослой жизнью.
Но для меня это был шаг к жизни. Я улыбнулась, вспомнив сильные руки великана, покачивающие мое тело, как на волнах. Одна рука прижимала меня к себе, другая… Да, было хорошо. Очень хорошо.
Я пошла в ванну и встала под горячий душ. Закаляться я не собиралась, и, хотя движения давались мне с трудом, ощущения, чувственность, ароматы и запахи, желания и сознание возвращались ко мне в полном объеме. Обтеревшись пушистым полотенцем, я вдруг почувствовала дикий голод.
Никуда не уходи, ну конечно, никуда не уходи. А кушать? Или он думает, я буду духом святым питаться. Медленно, но решительно я оделась и открыла дверь. Я уже закрывала ее за собой, когда вспомнила, что в магазины ходят с деньгами. По-другому там ничего не дают.
Этот вопрос, как-то не приходил мне раньше в голову. Вот! Все-таки неплохие ребята со мной цацкаються, раз я до сих пор не вспомнила о деньгах!
Я вернулась в квартиру и открыла шкаф. Отлично помня, что бабушка всегда копила деньги в сберегательной банке, я залезла в самую глубину стенного шкафа. Под платьями и пальто, кофточками и блузочками, под бабушкиными отрезами и обрезками, стояла сберегательная банка домашнего разлива. Вот они — свернутые в трубочку и стянутые резиночкой деньги.
Хорошо, что за эти три года не было денежной реформы, подумала я и вытянула купюру. Денег было не много, я не стала пересчитывать, отлично зная бабушкины возможности. Но первое время с голоду я не умру. А там… пойду работать. Я же еще могу что-то делать, пусть даже в магазин. Я грамотная, умею считать и обращаться с компьютером.
Я тихо шла. Моя деревянная палка успокаивающе постукивала, считая мои шаги. Суставы болели. Колени разучились сгибаться и разгибаться.
Впереди я увидела дом Дмитрия. Его подъезд возник вдруг, прямо на моем пути. На мгновение глаза проделали со мной великолепный трюк. Я четко и в красках увидела, что Митька идет мне навстречу. Да, вот, дверь подъезда открывается, и он выходит; выходит, видит меня и радостно спешит ко мне, обнимает за талию и шепчет мне на ухо что-то нежное и тихое, что так возбуждало меня всегда. Иллюзия была такой осязаемой, я так четко видела и Митьку, и ощущала его руки, и слышала его слова, что в какой-то момент воздух перестал проходить в легкие. Я просто перестала дышать. В голове, не в сердце, в голове началась пульсация, кровь решила хлынуть прямо сюда, вся, что была. Я почувствовала, что сознание уходит от меня. Вместе с реальностью воображаемой картинки и ощущения близости стала надвигаться темнота, кровавая темень. Я покачнулась. Мгновенный страх, что я снова потеряю реал, и… уже не смогу вернуться, смешался с возбуждением. Я падала, и ничто не могло меня удержать. И тут я почувствовала чьи-то руки. Они подхватили меня, вцепились в меня, сделав мне больно, и тем самым, зацепили мое сознание на поверхности реала. Я медленно опустилась на землю, чуть припорошенную выпавшим за ночь снегом.
— Стоять!
Я оглянулась.
— Куда это ты, красавица, отправилась? А?
Я услышала голос Ариадны и удивилась. Передо мной появилось ее круглое лицо и рыжие волосы.
— Ты собралась далеко? Уж не к любимому ли? Ну, вставай потихонечку. Вставай.
Я оперлась на ее здоровое плечо и медленно поднялась, палка, опять же, тоже пригодилась.
— Ну, — требовательно смотрела мне в глаза толстушка.
— Да в магазин я пошла. Покушать, ты знаешь.
— Еще как знаю! Я как раз к тебе и ехала, подумала, что люди, вышедшие из комы, обычно лопают за двоих. Пошли. Я оставила сумку у тебя в квартире. Ты знаешь, дверь неплохо было бы и запирать иногда.
— А я не закрыла?
— Нет, представь себе, нет! И о чем, дорогуша, думаешь?
Я оглянулась на окно Митьки. Все было как тогда, в тот вечер, когда этой же дорогой я шла к нему на свидание, тоже мимо окон его квартиры. Только тогда они были темные, а теперь уже утро, и было непонятно, есть ли там кто-то.
— Ну конечно есть. Даже если он ушел на работу, там его жена, и ребенок, — напомнила мне ситуацию Дна.
— Об этом я не забываю.
Странно, даже физическое удовлетворение, которое я получила сегодня ночью, не заглушило тоску и боль. Мне даже показалось, что то удовольствие, которое я испытала с Александром, сейчас усилило мои ощущения почти физических страданий от так осязаемо возникших воспоминаний.
Мы потихонечку вернулись домой. Чайник быстро застрекотал, на сковородке плевалась маслом яичница с колбасой.
— На вот, понюхай, — Днуха протянула мне тонко отрезанный кусок сырокопченой колбасы.
— Ешь, и ни о чем не думай. Тебе поправляться надо, на ноги вставать. Ты посмотри. Ты же одна осталась.
Она суетилась на кухне, уютно чувствуя себя тут, в этом заброшенном, запыленном жилище. Казалось, что была война, и все ушли на фронт, и некому и незачем было объявлять об этом. Все выглядело нежилым и брошенным.
Но Ариадну это не смущало. Она нарезала колбасу, мыла помидоры и яблоки. Открывала банку красной икры.
— Красную тебе купила. Черную нельзя есть, это зародыши.
— А красная что — не зародыши что ль?
— Зародыши, но рыба глупая это, за зародыши не считается.
Я сидела на кухне, и чувствовала, что земля уходит у меня из под ног. Значит, это иллюзия была вчера, когда я на минуту забыла о Митьке. Впрочем, и не забыла, просто перестала думать вообще.
— Три года разлуки это срок, — посмотрела на меня итальянка. — В общем-то, он ничем тебе не обязан. Все правильно, никто не виноват.
Небольшая пауза заполнилась щелчком вскипевшего чайника и звяканьем чашек.
— Ты к нему что ль шла?
— Да нет же, я в магазин шла.
— А думала о нем?
— Да.
— Ну понятно, я понимаю, ты не думай.
— Знаешь, это пройдет когда-нибудь? А?
— Что?
— Ну, знаешь… когда земля из под ног уходит от тоски и бессилия что-либо изменить.
— Не знаю. У меня такого не было. Я слава богу, не влюблялась. Не думай об этом. Забей. На вот, ешь. Петька сегодня пошел на работу. Так что должен узнать что-нибудь о детях твоих.
— Не верится мне в это все.
— Тебе надо учиться вышивать крестиком. На тех окнах надо поставить крест.
Дверь в коридоре распахнулась, и все его пространство занял Александр.
— Ну, как вкусно пахнет. Я тоже лопать принес. А тут Днуха. Вовремя.
— Ты что же это, не закупил сюда еду вчера?
— А ты знаешь, сколько было времени вчера? Я вот проснулся и сразу пошёл за едой.
— Долго же ты ходил… за едой.
— Ладно, поехали в больницу, потом поедем в Новоиерусалим. Разведать, что там вообще и где.
— Ну я с вами, не против? Буду присматривать за коматознцией.
— И в больницу пойдешь?
— Нет, к этим жуликам не пойду, в машине вас подожду.
— В какой машине? Ты что купила уже?
— Мальчик, если я вам скажу, что я нищая, у меня нет машины, я невоспитанная и ругаюсь матом, шизофреничка, неврастеничка, астматичка, ковыряюсь в носу, у меня перхоть, мандавошки, глисты, триппер, что я замужем, у меня восемь человек детей, я постоянно ношу грязные трусы, не мою шею, хожу в свитере с грязными рукавами, и дырявых ботинках, имею судимость, у меня различные тики, эпилептические припадки, лунатизм, я пью, пускаю слюни, плюю повсюду, нюхаю клей, бензин, пятновыводитель, храплю…
— Ничего себе, ну и тирада…
— Скриплю зубами, ковыряюсь ногтями в зубах, мне не нравится Достоевский, ненавижу музыку, терпеть не могу танцевать, пишу с ошибками, у меня потные руки, постоянно течет из носа
— Да ладно.
— Я хочу, чтобы началась война, и тогда я стану предателем, я лентяйка, воришка, зоофилка, у меня воняет изо рта, у меня темные мысли и садистские наклонности, я рассказываю друзьям подробности своих интимных отношений.
— Да все рассказывают.
— Вы согласитесь, молодой человек, со мной ехать в Новоиерусалим?
— Днуха, ну уже спросить ничего нельзя…
— Так ты посадишь меня в свою машину?
— Ладно, ребята, по коням, день сегодня…
— А что с днем?
— Я думаю, мы сегодня найдем то, что ищем.
— Надежды, чувства, эмоции и прочее.
Я села рядом с Дной на заднее сидение.
— Все это напрасное… и лишнее.
— А что?
— Единственное для нас спасение, кстати, ты не боишься, что со мной придется делиться кладом?
— Мы сейчас еще одного кладоискателя возьмем. Он за приборчиком побежал. Команду соберем.
— Это правильно, единственное для нас спасение, — Днуша тряхнула рыжими волосами. — Это существовать по образу и подобию китайцев, ибо они прогрессируют именно так, как должны… — она поправила мне воротник куртки. Шарфик плотно обтягивал мою шею. — Они не существуют как личности, а только служат на благо общей системы.
— И когда ты это поняла? — Александр оглянулся и подмигнул мне.
— Да я многое поняла, когда месяц назад нажралась водки, как, например, то, что мы все никчемны и являемся экспериментом инопланетян, и скоро всех нас не станет, ибо мы не выполняем обязанности, назначенные нам, подаваясь в веру, религию. Вы никогда не задумывались над некими феноменами, которые полностью опровергают объяснения эволюции, но их умалчивают, чтобы не вызывать панику.
— Ты сегодня что, Говорухиным работаешь?
— Да нет, я просто подумала, ты знаешь. Когда я увидела, что наша коматозница падает, я подумала, вот так упадет, и опять в кому, что делать будем? Я лучше поболтаю. Думаю, ей нужно как можно больше внешних раздражителей.
— Да сегодня будут вам раздражители. Гарантирую.
Больница встретила меня пустотой коридоров. Кабинет глав врача тоже был пуст. Невольно я вспомнила о похождениях Ариадны. Но ждать и искать мне не пришлось.
— А, уже ходишь одна, без сопровождения?
Алик Витальевич появился внезапно, как привидение. Хотя, я никогда не видела, как появляются привидения, может этому предшествуют какие-нибудь звуки, шипение, пар, туман, холод. Тут ничего этого не было. Просто тихий голос за спиной, заставивший меня вздрогнуть.
— Ты чего пришла? Что-то не так? Хочешь еще в этой палате полежать? Так мы тебя не гнали. Сама ушла.
Да, встреча была явно не дружественной.
— Алик Витальевич, дело в том, я хочу узнать, что это за шрам?
Без всякого стеснения, как человек давно и тяжело больной, я расстегнула джинсы и опустила их на животе, показывая доктору нужное место.
— Спрашиваешь? А сама что? Забыла?
Я с удивлением посмотрела на врача. Странно все-таки он разговаривает. Почему он думает, что я должна помнить откуда мой шрам.
— Так получилось док, я была в коме. На случай, если вы тоже чего-то не помните.
— Тебя, вроде, машина сбила, или поезд переехал?
Мне вдруг пришло в голову, что врач мог смениться, и тот, кто меня оперировал, или лечил, давно уже мог перебраться в другое место, или даже в мир иной. А этот, новенький с иголочки, и знать ничего не знает, откуда я взялась и зачем тут так долго лежала.
— А дайте мне историю болезни, — я вдруг вспомнила, что раз была болезнь, наверняка есть и история.
— Это вряд ли. Мы такие вещи не раздаем направо и налево.
— Но, док, мне нужно, я хочу пойти в клинку платную, чтобы там пройти курс реабилитации и полного выздоровления. Что же я приду, и на пальцах буду докторам объяснять, что со мной было и как?
— Послушайте, дорогуша, вы уже вполне реабилитированы. Вы даже врать научились сходу. Сбегать без выписки, врать без необходимости. То к вам ни одна живая душа не приходит за три года, то вы пойдете в платную клинику? Где, как говорится, деньги, Зин?
— Мне дает любимый, — снова соврала я, ну ничего не могла с собой поделать.
— После комы организм обезвоживается, и, как минимум, необходимо 2 месяца реабилитации. Надо учиться заново ходить, а не то что трахаться. А вы сбежали. Что теперь вы от меня хотите?
Чего-то я не понимала. Наверное, мне правда с головой что-то делать надо.
— Тогда объясните, откуда у меня этот шрам?
— У вас было внутреннее кровоизлияние в брюшную полость. Вас это устраивает? Кровь нужно было… да что я вам объясняю.
— Да ничего хорошего, док. Выписку мне дайте из моей карты. Это ведь можно седлать?
— Хорошо, я подумаю в этом направлении, приходите завтра.
— Док, а я не родила у вас тут близ… — я запнулась, мне вдруг показалось, что звучит все это дико глупо и фантастично. Мысль, что меня отсюда прямым ходом увезут в сумасшедший дом, заставила меня замолчать.
— Док, я у вас никого не родила?
Я договорила эту фразу, хотя и было очень стыдно озвучивать это. Да, какая разница, как я буду выглядеть. Что мне этот доктор? Мне почему-то пришел на ум детектив Пуаро, смело обвинявший любых подозреваемых в любых преступлениях. Ведь это так сложно в лицо сказать, что вы мразь украл, или убил и должен вот сейчас, немедленно признаться во всем! Реальный Пуаро наверняка имел бы толпу врагов и слыл бы сумасшедшим.
А вдруг, у меня где-то ходит малыш, без мамы, сидит в отказниках, или в доме ребенка, или, что у нас сейчас существует для сирот.
— Девушка, вам и правда нужно все-таки курс, хоть какой никакой.
— Но, док, — он повернулся к двери своего кабинета, и я буквально схватила его за хлястик халата. — Док, но ведь я была в коме. Вы могли его куда-то, кому-то отдать. Кому? Скажите, док. Я же мать, это лучше, чем чужие люди.
— Вы думаете? А ваша мать где? Я ни разу не видел ее за все время вашего тут пребывания.
— Моя бабушка умерла.
— Какое совпадение!
— Док, кому вы отдали моего ребенка?
— Мне вызвать охрану? Приходите завтра, и сюда не поднимайтесь. Я все оставлю для вас внизу, в приемном отделении. До свиданья, и лечите голову.
Он хлопнул дверью перед моим носом.
— Ну что? — Дна ждала меня у машины.
— Ничего. Даже историю болезни не дал.
— А про шрам?
— От травмы. Оперировали брюшную полсть. Но завтра обещал выписку дать.
Дна уже манипулировала мобильником.
— «Хирург», выйди-ка, мальчик. Мы тут у входа, немного отъедем к воротам, чтоб тебе не светиться перед камерами охраны.
— Тихо в лесу, — запела она, усаживаясь в машину. — Только не спит барсук. Уши свои он повесил на сук и тихо танцует вокруг.
— На кого, говоришь, повесил? — хохотнул Александр.
— Да на сук… но это не главное… главное, что ухи… Нужно было мне с тобой пойти, и чего я не пошла. Подумала, что тебе они лучше скажут, а я-то уже успела тут поругаться.
— Может, мне нужно было пойти?
Машина отъехала от центральных ворот больницы и свернула в переулок, в тень одной из аллей разбитого тут парка.
Петька выбежал к нам без халата, в свитере и крутке нараспашку. Быстро нырнув в машину, он махнул рукой.
— Ну что?
— Ничего, голубчик, без взлетов. Ничего ей не сказали, придерживаясь официальной версии шрамирования во время аварии. Ты отпросился?
— То есть, дырку от бублика вам подсунули?
— Ну не совсем бублика, завтра все же выписку из медкарты обещали. Скорее сушку.
— Сушка тоже бублик, только семимесячный.
— А если ребенок был семимесячный и умер? И они не хотят ее расстраивать?
— Думай о человеке самое худшее и ты никогда не ошибешься.
— А вы что, за кладом?
— Да, едем за кладом, или развлекаться, не важно.
— А тебе что удалось узнать?
— Нет, девочки, после такого вазелина вам уже не светит что-либо узнать тут, или утащить. Они, похоже, сами тащатся.
— Ну и жаргон у тебя, медик.
— Давай, боксер, ты ему пояснишь, откуда берется грамотность, а я научу материться. У меня второе лучше получается.
— А откуда она берется?
— У меня тройка по русскому была, — мотнул головой Саша.
— Понятия не имею. Ты ж у нас тут красноречив, как Цицерон. Если б я знала, я сама б и рассказала.
— Давай лучше сразу научим его материться?
— Так сказать — с места в карьер…
— С корабля на бал…
— С возу…
— Все-таки непонятен мне женский мозг…. Ну чего ты, Ариадна, видишь криминал там, где его и быть не может.
Пауза, которая возникла в этой перепалке, вовсе не говорила, что Днушке нечего было ответить. Она расстегивала свою новую, черную куртку и разматывала шарфик. В теплой одежде и шарфе она казалась почти колобком.
— А вот тут ты не прав, — «хирург» достал из кармана листы, свернутые в четыре раза. — Вот ваши листочки. Вы знаете, что я нашел?
— Что?
— Что, что! Все они мертвы! Весь список!
— Ну и что? Это же больница. И вообще, человек смертен.
— Смертен, но это были практически здоровые люди. Максимум, что они могли провести в нашей больнице — день-два. А застряли тут, в морге навсегда. Все они или лежали в морге, или еще лежат.
— Неслабо подлечились.
— Тогда, если у меня правда был ребенок, может, он тоже умер?
— Да успокойся ты, давай не будем торопиться. Нужно все разведать как следует!
Мы выехали на Волоколамку. Как и предполагалась, к нам присоединился Макс. Я не знала этого парня. Александр представил его как своего старого друга, школьного.
— Учились вместе. Будет клад шуровать металлоискателем.
Небольшой, лысоватый, со светлыми волосами и длинным, почти до губ носом, он смешно разговаривал, шевеля усами, полностью прикрывавшими верхнюю губу.
Они закинули мешки и сумки назад, в багажник.
Петька пересел к нам. Учитывая мой и его ничтожный вес, мы вполне сходили за одного человека.
Разговор завис, вопросов было много, ответ пока только один — мертвый. Вернее, — мертвецы. Я молчала, берегла силы, да и Ариадна вполне ориентировалась. Кажется, она не могла упустить ни единого варианта развития, или возможного развития событий.
— Пока она была в коме, ее могли использовать как суррогатную мать для биологических экспериментов с геномодифицированными детьми.
Громкий хохот «хирурга» вызвал резкое движение толстушки. Она шлепнула его по худому колену.
— Нечего ржать. Ты вообще ничего не поминаешь!
— Скорее всего просто продали ребенка, — внезапно прозвучавший голос Александра заставил меня вздрогнуть. Было сюрпризом, что он все-таки допускал возможность, что у меня был ребенок. Версия Дны обрастала мясом размышлений.
— Может, это вообще был не ребенок этого, что к нам приходил, — Петр так сроднился со мной, что выразился именно так, и я это заметила. Теплое чувство, что я не одна, заставило меня улыбнуться.
— Ты еще скажи, что ее тело сдавали для секс услуг. А главврач — это этот, как его, сутенер. А Сонька была любимой шлюхой клиентов. «Убить Билла» — хороший фильм. Но неубедительный.
— А что, почему нет?
— О чем речь? — Макс обернулся к нам. Видно было, что мысли его где-то далеко от этой машины и нас, ее пассажиров.
— Тебе нужно делать что-то с релевантностью и ингибированием пуберантных стремлений.
— Черт возьми, а это что такое?
— Половое созревание. У Соньки на животе шрам.
— И что у нее с животом? Я не понял.
— То же, что и с головой. Выращивание клеща.
— Послушай, а может, они кесарили, потому что, ну, ребенок пострадал при аварии, и они его вытаскивали? — Саша даже обернулся.
— При маленьких сроках не кесарят. Кесарят только взрослого младенца. Которого другим путем не вытащить. И кроме того, он был живой, потому что мертвых бы вытащили по кускам, через другое отверстие.
— Ну и жуть. Какие жуткие вещи вы говорите.
— Ей память стерли, перепрограммировали электрошоком, синтетический наркотик, гипноз, а подсознание работает. Идут воспоминания о докомовом периоде.
— Ага, ускорение регенерации, повышение иммунитета.
— Программа стирания памяти не полностью сработала.
— Я вижу, вы развлекаетесь вовсю.
— А ты черный археолог? С металлоискателем?
— Ну не моя основная работа.
— Петька, ты несерьезен. Тут правда что-то происходит. Ты же сам говорил, сам только что сказал, что весь список мертвый. И умереть они сами от своих ран не могли.
— А может, это пересадка органов? А в ее случае, при зародышевом развитии у младенца определенные органы модифицируют, ну там чтоб печень и почки помощней были, типа, чтоб наркоту перерабатывали вчистую, без рецидивов.
— Давай, все-таки, Петь, у тебя что в голове, то и на языке. А в голове у тебя пусто.
— Зря ты так, Дна. Органы может купить кто угодно. Кто имеет связи и с криминалом, и с медициной, и со спецслужбами. Их вообще могли продавать на вывоз из страны.
— Да как бы они их вывезли?
— Спецслужбы имеют свой коридор, воспользовались служебным положением.
— Да что вы спорите. Органы могут купить наркоманы из шоу бизнеса, посадившие свои на наркоте.
— А кто там наркоман?
— Ты как дите малое и неразумное… попала в мир сказок. Человек тебе реальные вещи толкует, а ты как в подвале жила. Да тот же Бобров и Фарисеев. Им что, им проще один раз в 10 лет поменять печень.
— Да перестаньте вы… такие… я не знаю. Врачи у нас наблюдающие. Я точно знаю. Что они могут заменить? Ничего. Это вообще все теоретики, которые знают как лечить, но сами не пробовали.
— Ладно археолог. Ты сказал свое слово.
— Его слово еще впереди.
— А стволовые клетки? Забыли?
— Мы что, решили все перебрать?
— Нет, мы должны хоть как-то представить себе фронт работ. Нам же нужно разобраться. Или ты хочешь наплевать?
— Может, зря я оттуда убежала? Узнала бы все.
— Ага, или трупом еще одним лежала бы уже.
— Если так, у них была возможность это сделать сто раз. И подозрений не было бы.
— Идиотка все ж. Или кома так действует. Тебе Петька что сказал? Что это здоровые практически люди в морге. А у тебя мозг в отрубе. Мозг в отрубе, — повторила Дна и замолчала. — Мозг в отключке был!
— А что — со стволовыми клетками — отличная гипотеза, — все-таки Петр не мог воспринимать все это серьезно. Он хихикал и его настрой передавался остальным, кроме Днушки, которую, казалось, ничто не могло сбить с пути подозрений.
— Но стволовые клетки берут у абортируемого материала.
— А тут целый младенец. Его могли целиком на стволовые клетки пустить.
За окном проносились деревни. Голые деревья, успокоенная и мертвая природа никак не участвовала в этом разговоре. Все это в пору было услышать в каком-то триллере.
— Все это слова. Кто-нибудь из вас обладает достаточной подготовкой, чтобы пойти разобраться в том, что происходит в больнице?
— Послушайте, отвези меня, Саш, к акушерке. Я не хочу с вами ехать.
— Да ладно тебе, Сонька, успокойся. Завтра он тебе даст выписку из истории, и уже с ней пойдем к акушеру. В гинекологию. Всем, кому сможем, покажем твой шов. Это уже будет улика. Ты понимаешь? Их ложь, это улика. А что ты знаешь о стволовых клетках?
— А ты не знаешь?
— Ребята, это те клетки, которые подкалывают Ющенко, чтоб он так выглядел?
— А что Ющенко? Он теперь может пить молдавское вино сколько пузо вместит. И не думать о коже лица. Хуже-то не будет. А будет — никто не заметит.
Все дружно рассмеялись.
За окном открывался вид, который даже без чьих-либо комментариев привлекал общее внимание.
— Вот! Смотрите! — Александр вдруг заговорил как-то по другому. — Я из детства помню. Моя бабка все время говорила про этот Новоиерусалим. Она описывала это место, как самое красивое в своей жизни, захватывающе красивое.
— Ну да, горка.
— Да, точно, горка, она говорила, и внезапно, вдруг… такой золотой купол. Такая красота.
— Видно, что описывать красоты не в ее круге профессиональной деятельности.
— Да, и не в моем тоже.
Машина бодро въехала в ответвление дороги к храму. Монастырь не выглядел оживленным. Ворота были закрыты. На площадке перед монастырской стеной стояла пара автобусов, ожидавших своих туристов.
— Пошли, разведывать будем.
— Да погоди ты. Дай нам, что там у вас было-то? Расскажи хоть, или рисунок дай. Сонька, ты можешь толком сказать, что вы нашли?
— Значит, мы с Сашей думаем, что там под куполом церкви Воскресенского храма…
— Так, готовые выводы нам не надо. Что там на плите?
— Владимир святой, крестивший Русь, герб Марины Мнишек, схема Новоиерусалимского монастыря, и надпись. «Здесь вода останавливается». На латыни.
— Так, ясно… И никакой схемы проезда…
— А на схеме, вы все толком рассмотрели? Там нет отметки, крестика, галочки, хоть что-нибудь?
— Ничего. С лупой все рассмотрели. И фольгу золотую сняли. И с обратной стороны фольгу рассмотрели.
— Мда. И вы решили, что прямо по центру купола главного храма?
— Да.
— А вода тут при чем?
— Ну… — замялась я. — Обтекает маковку купола…
— Ясно… пошли.
Небольшая дверь в центральных воротах пропускала тех немногочисленных посетителей, что приехали сюда в такую погоду. Киоск с книгами и альбомами музея, или монастыря, я даже не знаю, как точнее сказать, — не работал.
Внутри вообще все было пусто. Подземная церковь Елены и Константана показывала свои купола из околостенного рва. Вход в нее был отдельно, справа. Недоуменно оглядываясь, мы спустились в подземную церковь. Все было отштукатурено, побелено. Ничего лишнего, никаких рычагов и выступов, которые бы могли быть повернуты, или что-то такое.
— Куда же они все спрятали?
— Туда, где можно найти, но нельзя раскопать.
Мы поднялись наверх. Воскресенский собор и подземная церковь не сообщались, двери между ними была закрыты.
— Да черт возьми, все же закрыто. Тут ничего не поймешь.
Вход в Воскресенский собор был с другой стороны. Вот никогда не думала, что внешний вид может быть так обманчив. Роскошный купол, золотой громадиной протыкающий небо — внутри выглядел голо и заброшено. Все было перегорожено, храм практически был закрыт. Не было речи пройти внутрь и встать под купол в центре. Металлические решетки строго хранили не восстановленные развалины. И лишь в уголке, при входе, справа, у стеночки работала лавчонка, в которой продавались свечки, иконки и прочая мелочь в виде печатной продукции.
— Мда, что сказать.
— Не надо говорить.
— Мне кажется, для клада подземная церковь выглядит более привлекательной.
— Бабуль, — Дна хоть и не была итальянкой по крови, но всегда была готова собрать народ, или взойти на трибуну. На этот раз источником информации она выбрала стоящую за прилавком бабушку. — А что, бабуль, храм в 41 что ль разрушен был?
— А вы в музей сходите. Там все фотки увидите. Ну вот этот Воскресенский соброр — да… без купола остался. Колокольню — тоже разрушили. Ее даже поднимать не стали. Вон там, с другой стороны увидите. А подземная церковь, бог сохранил, вроде как. — Она перекрестилась.- А что, уникальное строение, это же… копия истинного храма в Иерусалиме. Столько лет после войны прошло, а все никак не восстановят.
— А что, ба, вот скажи, тут подземных ходов много нашли?
— Безбожная вы молодежь. Вам бы все только клады искать, да крыс пугать.
— Да ладно тебе, не поверю, что в такой махине подземных ходов не нашли.
— Ну, директор музея говорит, что да мол, есть ходы, но кто ж туда пойдет-то? Да и как войти туда? Тут наземное-то восстановить не могут, а то, что построено для ради безопасности, — это слово особенно забавно прозвучало у бабушки в соседстве с «для» и «ради». Хотя она была права.
— А что для безопасности раньше было сделано, так это же для историков, а не для веры.
— Что же тут даже входа в подвал нет? Неужели не знаете, как в подвал войти?
— Эка, родимые. Вам прежде, чем изыскания свои проводить, надо было литературу почитать. Вон, хоть, при входе, купите альбомчик, и храму помощь, и вам знание.
Мы переглянулись. А ведь верно. Надо было хотя бы в интернете посмотреть.
— Не мудри, бабушка. Не мог подвал взорваться, а стены остаться.
— А я не мудрю. Белорусы намудрили. Они же строили тогда, если вы знаете.
— Ну и что они намудрили?
— Подклети нет.
— Что значит — подклети нет?
— Да то, милые дети, подклети нет — подвала нет.
— А разве так можно?
— Вот, смотрите сами.
Она махнула рукой в сторону решетки, отделявшей храм от этого закутка. Действительно, там рядами лежали кирпичи, прямо на земле, — приготовленные, видимо, для складывания пола.
— Спасибо, бабуль. Продай хоть нам пяток свечек. Поставим за твое здоровье.
Мы снова оказались на улице.
— Что, — разгадчики шарад, начитались кода да Винчи, теперь что? Купол есть, середина есть, — подвала нет. Копать что ль надо?
— Облоооом, — протянул Саша и с сомнением посмотрел на меня, я пожала плечами. — Ну давайте сначала все проверим. Новоиерусалим — это сомнений не вызывает?
— Нет, раз тут схема, план, значит это здесь, — Макс вступил в игру, и я с надеждой посмотрела на него, понимая, что он должен лучше понимать такие вопросы.
— Дальше герб Марины Мнишек. Владимир — князь, который, — боксер снова кинул на меня выразительный взгляд. — И надпись.
— Так — еще раз надпись нам прочти.
— Здесь вода останавливается.
— Здесь вода останавливается. Мда… Вода, речка. Истра. Может нужно идти к реке?
— Тут еще источник есть святой воды, на задворках где-то — может там? У домика Никона?
— Надо же, хоть кто-то посмотрел схему музея. Так, ребята, кашу не сваришь.
Мы стояли на улице, около подземной церкви Елены и Константина. Узкий мостик перехода через ров постепенно заполнялся детьми. Они выходили из низкой двери, для чего сгибались, хотя очевидно было, что дверь пропустит их и так.
— Вода останавливается. Ров, — я ткнула рукой в стену Воскресенского собора.
— Что?
— Ров, он же не всегда пустой, как сейчас. Он весной, возможно, водой наполнен. Ров. Вот посмотрите — ров.
Все дружно посмотрели. Но не туда, куда призывала я посмотреть, активно махая руками, а посмотрели на меня.
— Сонь, да успокойся ты.
— Да вот же ров. Ты посмотри что тут, — я схватила Сашу за рукав и потащила к краю рва. — Ты видишь? Тут все цело. Смотри, камнями выложен.
— Ну если из этих соображений.
— Соединение старого и нового. Подземной церкви и собора. И ров. Вот тут вода останавливается. Вот тут, — я показала на стенку рва закруглявшуюся у начала Воскресенского собора.
— Ну хорошо. Но почему именно тут?
— Смотрите, тут есть более новые камни, они белее.
— Я согласна с Сонькой. Если что-то есть, то искать надо тут во рве, вокруг копии древней церкви. По логике вещей, — поддержала меня неожиданно Дна.
— Интересно девки пляшут. Логика у них своя.
«Хирург» стоял, облокотившись на одну из тумб оградки вокруг старого рва.
— Я чегой-то не понял, нет, ну компания хорошая, а как проверять-то будем?
— Я все взял. Надо ночи ждать. Залезем сюда, и все проверим.
— А что ты взял?
— Шапочки маски, фонарики, спички, лопату, металлоискатель. На пять человек.
— А шапочки, это какие? Как у бандитов?
— Да.
— Вот всегда хотел узнать, ну правда, любопытно просто. Откуда эти шапочки бандиты берут?
— Дома вяжут. — Дна рассмеялась. — А сейчас-то куда? И как мы сюда попадем?
— Попадем просто. У меня отмычка есть от таких вот ворот, не волнуйтесь, открою. А вот сейчас куда?
— Да это не проблема. Поехали в Истру. Досидим до вечера.
— Где?
— Я знаю там отличное кафе. Называется «Маэстро». Кормят там суперно, а денег берут, как в обычном кафе.
Я с сомнением посмотрела на ребят.
— Да не сомневайся ты. Проверить-то эту версию нужно по-любому. К тому же… Других версий нет.
— К тому же… — даже если бы были — война не оставила альтернативы.
— Ну почему, есть еще эта подземная церковь.
— Давайте подземную оставим на следующий этап. Туда и попасть сложно, и отштукатурена она заново. Если там и есть что-то — то это надо будет ломать зубилом, отбойным молотком, или что-то в этом духе. В древней постройке ходы скрывали обычным мурованием.
— Ладно, Макс, ты дока. Ладно, поехали в Истру.
Кафе оказалось совсем рядом, два поворота по улицам, пять минут езды от объекта наших вожделений. Оно и правда называлось «Маэстро». Само здание стояло в глубине небольшой площади, в центре которой, прямо у дороги, лицом к проезжающим машинам белела статуя — полуголая баба, вылезающая из ракушки.
— Ничего себе, — Дна аж высунулась из окна. — Юмористы эти истринцы. Они что, себя римлянами вообразили? При чем здесь Венера Боттичелли?
— Ну как же, Истра же.
— Истра? И что?
— Да у них вон там и вовсе Леонардо стоит, с картиной.
— Где, — итальянка завертела головой.
— Да ерунда все это. Я вчера в метро знаете какую рекламу видел? Купите фен, который не сушит», — «хирург» уже выбирался из машины и деловито оглядывался. — Жрать хочется, а вы все о Риме. Гуси где?
Предстояло томительное ожидание. Кафе оказалось пустым помещением со столиками и стойкой в нижней части двухэтажного здания общественного досуга. У кого тут был досуг, заметно не было. Метнувшийся в сторону медик не смог найти даже туалет.
— Ладно, давайте жрачку закажем, а потом пойду пошукаю, может, где на улице.
— Что на улице? — не поняла его порыва Дна.
— Не важно.
Ждать пришлось недолго. Скоро наш стол украсили салаты и жареная картошка в виде колобков, котлеты и отбивные, миска с истринской сметаной и соленые огурчики. Порции были такие большие, что вернувшийся Петька ахнул.
— Блин, на ночь?! Пируем, Днуха? А ты потолстеть не боишься?
— Не боись, — Дна откусила большой ломоть от мягкой булки. — потолстеть мне только в кайф.
— Хорошо, будем откармливать салом в шоколаде.
— Это что — истринский деликатес?
— Раз такое дело, может, водочки возьмем?
— Коматознице?
— Может, ей как раз полезно будет? Например — красное вино — оно кроветворное.
— Медик, повесить таких медиков на яйцах. Вино, как и всякий алкоголь действует на сосуды. Что у нее с головой-то будет?
— Хуже не будет.
— Ладно, ждать нам долго. Возьму.
Александр отошел к стойке и вернулся с бутылкой красного вина и стаканами. К моему удивлению стаканы дали настоящие, стеклянные, хотя тут вполне можно было ожидать и пластиковые. Вообще, было все очень вкусно и по-домашнему. Красивые тарелки, красное вино, светящееся на фоне витринного окна, позволявшего разглядывать неторопливых истринцев.
— А вы вообще не боитесь, что мы и правда ваш клад найдем? — Дна глотнула вина и закусила его китайской морковкой. — Первый раз закусываю красное вино китайской морковкой, — она макнула картофельный колобок в кетчуп, потом в майонез.
— А ты находил уже клады? — Петька раскраснелся.
— Сам нет, но почти во всех экспедициях был. Вообще, это наверное мечта каждого, найти клад. Я знаю, что тут, по Волоколамке, мы сегодня проезжали церковь — там в столбе привходном был клад купеческий.
— Да ладно тебе. У нас будет не купеческий клад!
— Я недавно встречался с мужиком по делу, он мне такую историю рассказал жуткую. Это правда все было, только в советские времена.
— Ну не томи…
— Днуха, а ты когда собираешься машину покупать? Мы все в этой Сашкиной таратайке не помещаемся.
— А что можно взять после феррари?
— Да бери хонду, чего уж тут.
— Хонда будет стоить 17 штук, я не хочу бросать тут такую машину.
— Гы, а ты подари ее потом мне.
— Мне тут отец не даст столько денег.
— Твои проблемы.
— Это уже не мои проблемы. Я видите ли наркоманка и алкашка.
— Ну и что?
— А это очень обидно слышать, когда ты трезвый и не под кайфом.
— Ты могла бы родиться мальчиком и стать панком.
— Ариадна…
— Аида Константиновна меня зовут.
— Аида, ты бери новую сивик. Или ярис с вариатором за 10 штук.
— Не могу я в таком режиме про ярисы говорить.
— Может, тебе велик взять? Неплохая идея.
— Только зимой холодно.
— Будет в уши дуть.
— Угу… я тут видела розовый велосипед, лексус.
— Оденешь наушники пушистые.
— Я все розовое надену — и наушники, и наглазники, и наносники, и нажопники.
— Нажопник я тебе дам свой поносить.
— Ну тогда бери переделку любую подержанную за 7 — 8 штук.
— Переделка — это что?
— Ну типа все двухдверное.
— Яриса?
— Ну ярис тоже ничего.
— Может, тебе ситроен взять?
— Ситроены дороже.
— Плохой кофе, — вдруг поставила свою чашку Дна. — Быстро пьется очень. Ладно, Макс, рассказывай свою историю.
— Это реальная история, произошла в 79 году. Возвращался как-то поздно ночью домой парень. Дорога шла опушкой леса, вдоль поля. Ну, шел он, плелся потихонечку, пьяный, конечно, захотел отлить. И зашел в лес, в кустики.
— Ну ты скажешь тоже! Идет поздней ночью вдоль леса, поле рядом, никого, он захотел отлить и заходит в лес?
— Ну в деревне это было.
— А, ну тогда понятно.
— Так вот, сидит он под кустом в лесу за кустиком и вдруг видит, с дороги на проселочную эту дорожку машина заворачивает и едет прямо к тому месту, где он сидел.
— Так он сидел или стоял?
— Да отстань от меня, не знаю я, может, он туда спать завалился. Я там с фонарем не стоял. Мне эту историю дядька рассказал.
— Ты прям как моя бабушка. Она мне тоже в детстве страшные сказки на ночь рассказывала.
— Ну ты рассказывай, рассказывай.
— Так вот, останавливается эта волга.
— Э, Волга, это не круто.
— Да ладно, в 79 году круче только чайка была с олененком.
— С лосем.
— Не важно.
— Так вот, останавливается машина как раз в том самом месте, где совсем тут, прямо за кустиками, у дороги срал наш герой пьяный.
— Ну вот, теперь к чему эта физиологическая подробность?
— Чтоб понятней было. Ты представь, сидит пьяный с голой жопой, ни туда, ни сюда, а тут из машины двое вылазят — мужчина и женщина, открывают багажник и вытаскивают из багажника огромный мешок.
— Тут его и пронесло.
— Об этом история умалчивает. Но факт тот, что испугался он порядком, сидит, не дышит. А эти фонарики достали и давай светить в лес, по кустам, ну прям, как знают, что тут сидит кто-то.
— Ну и чо — нашли они его?
— Найти — не нашли. Они ж не его искали. Вытащили они мешок…
— Ты это уже говорил.
— Лопаты. И стали копать. Копали прямо у него того, под носом, буквально в метре от него. А тот за кустом сидит, не дышит уже. От страха забыл как самого зовут.
— Ну ты так образно рассказываешь. Сам что ль там сидел?
— Не сам, но представить могу. Ты сейчас и сам поймешь. Слушай дальше. Так вот. Те выкопали яму…
— И женщина копала?
— Ну наверное. Выкопали яму, положили туда мешок, закопали и уехали.
— Ну и?
— Так наш парень так испугался, что даже копать не стал сам, и побежал домой скорей, прибежал, разбудил отца, все ему рассказал.
— Ну и что? Они пошли, выкопали?
— Вот тут и слушай. Этот так испугался, что свой страх видать и отцу передал, и тот, даже не задумываясь, пошел к председателю совхоза, иль что там тогда было? Колхоз?
— Типа того…
— Ну вот, пришли они, разбудили председателя, тот разбудил своего шофера, вот слушайте какие дураки-то. Нет, чтобы уж пойти и раскопать все это. Так нет, они сели в машину председателя и поехали к местному менту. И вот тут, тот, наконец, сказал, а что вы в самом деле, пошли копать.
— Ну надо думать, не оставили же они все это в земле.
— А что ты говоришь — дураки? А если б там труп был? И что — выкопать труп, и бац, тебя обвинят потом в убийстве, сиди потом ни за что, ни про что.
— Ну там не труп был. Поехали они с лопатами, прямо ночью, выкопали мешок, открыли, а там клад. Реальный такой клад. Золото, камни, брильянты, деньги в пачках. Ну, я сейчас сумму не помню, но деньги немалые. Сами судите, раз по размеру мешок казался с трупом.
— Ну и что?
— А что… Вот вы, что бы с такими деньгами и кладом сделали?
— Да что, все потратил бы.
— А бандиты?
— А что бандиты? Они-то откуда узнают, что я их деньги трачу.
— Ну вот, эти оказались глупее. Нет чтобы все взять, поделить, и жить себе припеваючи. Так нет. Они взяли, поделили все барахло на несколько частей.
— Ну верно же. Их же было… ээ… мент… водитель… председатель… сын… отец. Пять человек.
— Поделили они на четверых. Отец с сыном за одного сошли.
— Ну и что? Обычная история.
— Погоди. Глупость человеческая не имеет предела. Так вот, часть клада они решили оставить и снова положить в мешок, и закопать на том же месте, и донести куда следует.
— Обалдеть. А это-то зачем?
— Не знаю. Я думаю, перестраховались. Типа, придут, будут искать –сразу сунутся в деревню, и, чтоб перехватить их и обезопаситься, решили донести. А для этого оставили часть клада.
— Чтоб тех посадили?
— Ну да, хозяев клада чтоб поймали. Так вот. Они поделили клад на четверых и остальное — треть приблизительно оставили там, в мешке. Там, на месте сделали засаду соответствующие органы.
— Я бы все унес. И сбег.
— Куда бы ты сбег?
— Ну как куда? В Америку. На Мальдивы. В Лондон.
— Дурак ты, это 79 год. Никто никуда сбежать не может, если ты не научный работник на конференцию, или номенклатура. Ты сам подумай. Государство было закрыто, как парник.
— Да, плохо жить в парнике. Ничего не видно, ничего не слышно. Никуда не сбежать.
— Будто сейчас много куда сбежать можно.
— Да куда угодно. В Лондон, Париж, куда угодно.

— Ну ладно, короче, я дальше рассказываю.
— Из деревни куда было сбежать? Сам подумай. Вот они устроили засаду, чтоб эти… ну кто закопали-то… не вычислили их.
— Нужно иметь холодную голову, чистые руки и горячее сердце.
— Петь, а тебе не много? Это к чему ты?
— А по мне, — не выдержала я.– Главное — чистые руки.
— Это верно, чистота — прежде всего.
— Нет, ну серьезно, если человек врет, как с ним можно быть рядом и вообще, как с ним можно иметь дела. Главное, чтоб честным был человек, а потом уже голова. Если есть — хорошо. А сердце, ну что ж сердце… — я замолчала.
— Так вот…
— Точно, как бабушка…
— Вы будете дальше слушать, или что?
— Или где. Ребята, я анекдот вспомнил.
— А смотрите-ка. Это кафе, похоже, деревенское какое-то — мы сидим, а нас не выгоняют.
— Вот и сходи, закажи еще по пиву всем. А девочкам возьми красного. Или вы тоже пиво будете?
— А вдруг мы в проход не поместимся после пива-то?
— В какой проход? В задний? И хорошо, что в задницу пролазить не будем.
— Ну вы спортсмены.
— Ладно, давай дальше рассказывай.
— Так вот…
Все дружно засмеялись. Макс сурово посмотрел на нас.
— Ну поймали тех, когда они пришли за кладом-то. Оказалось, что это деньги мафии были. И просто у хранителя обыски намечались. Ну они все и закопали. И ниточки по всей стране потянулись и в Среднюю Азию, и в Прибалтику, короче — целая сеть мафиозного производства, теневой экономики и прочее, за что тогда давали десятку лет.
— Жесть.
— Ну вот, значит, посадили этих, а эти стали добро проживать. Ну больше всех радовался парень, что нашел, что увидел как закапывают. Он и дом новый себе построил. И пил, гулял. В город постоянно ездил, рестораны, то да се, девочки, спивался он уже по полной. Короче, весело жил. Девочки опять же.
— Про девочек ты уже говорил.
— Девочки лишними не бывают, балда.
Компания наша становилась все веселее. Соображения об опасности предприятия отступали под воздействием выпитого. Я тоже глотнула немного красного вина. Конечно, после трех лет комы оказаться за решеткой за несанкционированное проникновение на территорию монастыря, или музея — сомнительная перспектива, но никто почему-то не говорил об этом. Может, я чего-то не понимала, и это было не очень важно, или территория эта не считалась охраняемой, и то, что мы вломимся туда без предупреждения и спроса…
— Да ладно вам. Нельзя сделать яичницу, не разбив яйца.
— Это ты о чем? О девочках?
— Не нужно бить мои яйца.
— Хватит вам, совсем разбушевались. Дайте ему историю рассказать. Давай, продолжай. Чем там все кончилось-то?
— Если б я такой клад нашел бы, я бы… уехал, построил дом, нет, жил бы в гостинице, купил шикарную тачку, открыл бы бизнес, девочки.
— Про бизнес звучит довольно абстрактно.
— Ну открыл бы свою стоматологическую клинику, или какую-нибудь лабораторию по замораживанию яйцеклеток. Ну для тех женщин, которые хотят в молодости погулять, сделать карьеру, поучиться.
— Дурак ты, Петька, рождение ребенка — это и есть школа.
— Не для всех, не для всех. Многих это ничему не учит.
— Ну тем нужно завести как можно больше собак, как можно на меньшей жилплощади. Сразу станут добрыми, терпеливыми, и очень заботливыми.
— Будете слушать? Иль я пойду себе еще пива возьму.
— Петь, возьми еще пива, а ты рассказывай.
— Так вот, незаметнее всего получилось у председателя. Он и так жил неплохо, машина там, то да се, и как-то незаметно в общем-то и пошло. Ну машину купил его шофер, но шоферу вроде как положено машину иметь. Дома тоже поставили, но ведь председатель же. Короче, эти ребята не загуляли, просто жили себе не тужили, хорошо. А кто хорошо живет, тот всегда может жить и еще лучше.
— А мент?
— А мент был единственным, как ты сказал, кто быстренько собрал вещички и уехал, благо он был не женат. Уволился из органов и уехал из той деревни, а куда, кому он будет докладывать? Родители к тому времени его померли уже, взрослый был, неженатый.
— А чего это он был неженатый-то? На деревне любой мужик ценится. А бабы — дуры, Любого подберут.
— Да уж, у нас на Руси, как было так и осталось, километры. Не пройденные. Ээ… Половых органов недолюбленных…
— Так, ну пошло, пьяные разговорчики. Вы это, уже по кофе пора. Скоро выходить нам уже, а вы все закисли. Не пойму, вы в вытрезвитель собрались, или клад искать?
— Ну вот, прошло 10 лет, а может, и меньше, я не помню, суть в том, что мафиозники эти отсидели свое, иль чуть меньше, и их всех повыпускали. А как их выпустили, ну они сразу недостающую часть клада пошли искать. Ну не дураки они же тогда видели, что там сокровищ-то только часть их осталась. Они сразу и поняли, что в той деревушке все и осело.
— Ну и как же они?
— Да элементарно. Там на подходе к деревне сразу видно по крышам домов. Самые лучшие дома у кого? Ну подошли они к одному дому. А там на дворе пара машин гниет, и третья стоит на приколе. Ну сразу сначала этого парня и прижали. Отец у него уже умер давно, жениться он не женился. Хоть и богатый, но пил он так, и так привык девок менять, что никто не хотел с ним жить. Так тетка приглядывала за ним за зарплату. Ну, короче, они его прижали и стали пытать, где деньги, сволочь. Не мог ты все пропить, прогулять, протрахать.
— Ну почему не мог. Столько лет прошло. Мог.
— Ну где мог-то? Вот смотри. У меня сейчас 6 тысяч. Сколько пива можно на эти деньги выпить?
— Смотря какое пиво. Если бутылка за 20 то…
— Короче, на полгода вполне мне этих денег пропивать хватило бы.
— Ну смотря как пить. А если проедать? Суши, к примеру, пошел — сразу полторы тысячи.
— Ну конечно, если по ресторанам ходить… то…
— Ну это сейчас такие рестораны, а раньше, там дороже, чем на 25 рублей трудно было умудриться посидеть. Если только бить там все, крушить, как купцам русским.
— Ладно, уговорил. И что?
— Что, отдал он им остатки, но у него-то только часть была, остальное было у мента, председателя и водителя.
— Он сказал?
— А ты б не сказал?
— Ну чего ему их прикрывать-то было.
— Короче — он сказал, и они его благополучно повесили. Ну, те-то и в ус не дуют. Ну повесился парень, ну побит был немного, так мало ли в какую пьяную драку перед тем влез. Повесился с тоски. Кто ж от такой жизни не повесился бы?
— Что ты хочешь сказать. От какой жизни? Что же значит бедный, голодающий, он значит счастливее что ль того, у кого денег куры не клюют?
— Ну не в том смысле. Просто деньги есть, а потратить и не на что…
— А, в этом смысле.
— Ну а что, мы же не знаем, может, как раз и несчастнее.
— Судя по самооценке наших богачей — вряд ли.
— Откуда тебе знать о самооценке наших князей?
— Ну хватит уже.
— Да ты на Днушку посмотри — она спилась, снаркоманилась, у нее дома парк автомобилей и коллекция кроссовок.
— Да, может, она все врет и у нее ничего нет. Сидела бы она с нами вот тут, в какой-то Истре, если бы у нее дома был парк автомобилей. Мы бы тогда в ее круг не входили.
— Что ж она, по-твоему, по кругу ходит? Как дрессированная собачка?
— По кругу кони ходят.
— Да ты своим глазам-то веришь? У нее же феррари за полмиллиона на глазах твоих спалился.
— Ну хватит меня обсуждать. Да вы ноги моей не стоите, голь перекатная. Наркоманка я. Алкоголичка. Да я через такое лечение прошла, что вам и не снилось. Мой организм чище всех ваших детских печенок вместе взятых.
— Так, ладно, короче. Председателя и шофера они тоже убили, вместе с семьями, потому что упорно искали все, что осталось.
— А мента-то они так и не нашли.
— Да, мента они не нашли.
— Вот! Главное голову иметь на плечах. Может, этот мент и есть Абрамович, который пропивает все теперь в Лондоне в компании футбольных фанатов.
— Ну вряд ли денег русской мафии хватило бы на содержание клуба «Челси».
— Да все это ерунда. Получить деньги и не суметь ими воспользоваться, — это говорит только об одном, что все это были голимые люди. Чмо, простое обыкновенное чмо. Для меня наличие денег у человека — показатель ума, того или иного, но ума… и если тот, кто богат, мне совет даст, я приму. Тот, кто беднее будет послан далеко и надолго, ибо считаю, что на уровне подобного знакомства, ему ничего не может давать право указывать мне как жить, кроме высокого социального положения.
— Ты так рассуждаешь, потому что у отца твоего есть деньги. А если бы ты была на месте воон того бомжа?
— Есть святая фраза — если ты такой умный, то чего ты не такой богатый? Деньги — показатель не только социального уровня, а также твоей способности из себя что-то представлять, твое стремление к росту и умение не только жить, но и выживать.
— Да старо все это, Днушка. Слышали все это и не раз. Ты сама чего тут с нами валандаешься А не сидишь в парижском кафе с умными и богатыми?
— Все они заняты.
— Считают деньги и пересчитывают?
— Ну, да…
— И ты считаешь это занятием для умного? Фантики считать?
— Почему фантики? Деньги это свобода.
— А кто подумает о судьбах планеты? Кто будет обустраивать жизнь? Кто подумает о будущем? Если они считают и пересчитывают, кто будет заниматься будущим, да и о настоящем неплохо бы подумать.
— Ты дурак. Это свободные люди, которые могут позволить себе все.
— Да что с тобой сегодня? Приступ социальной гордости?
— Что все–то? Девку трахнуть?
— Все это все. Все это все, о чем ты только мечтаешь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что об этом мечтают все.
— Все? А тогда какая разница? Что бедный, что богатый, — век свободы не видать.
— Да, все твои слова — это всего лишь рассуждения стандартные — в пользу бедных. Опять же… по вышеуказанной причине.
— Все твои рассуждения тоже стандартны для всех, кому есть, что прятать в банке. Ну и что? Я как раз об этом — разницы никакой.
— Понимаешь, — он хочет сказать, что свобода не в этом, не в том чтобы иметь, а в других желаниях, может быть, даже в свободе от стандартного набора желаний.
Мне было трудно вступать в разговор, но, безусловно, он напомнил мне семинар в институте.
— Что же это за отступление от стандарта?
— Да ладно, Днуш, не парься. Отступление, это когда чувствуешь ответственность не за счет в банке, а за то, что происходит рядом, за общее дело.
— Секта все это.
— Интересно девки пляшут. Мы тут грабить монастырь собрались, а они рассуждают о прогрессе и цивилизации.
— Секта, конечно, секта, потому что таких единицы.
— Стандарт это все, стандарт зависти, стандарт мировоззрения бедняка.
— Ну да, и твои рассуждения тоже стандарт. Как и то — знаешь такая фраза есть — у каждого своя правда. У каждого свой взгляд на вещи… — слышала? Я каждый раз, когда слышу — хочется врачей вызвать, — полечить этих, со своей правдой. Может, и истину увидят.
— Да ты, Сонька, историк. Все историки — революционеры.
— Да нет, чего тут переворачивать-то. Кто приходит на место этих становятся такими же белочками.
— Нет, Вова был прав.
— Ты о ком?
— Вова Ленин. Ленин — вождь, Феликс –чекист, Надя — жена и соратница Вовы и типа немецкая разведчица.
— Разве тогда разведка была?
— А я уж подумала, ты о Владимире нашем вспомнил. Сейчас будем загадки разгадывать.
— Разведка была всегда. Кто, по-твоему, Моисей? Это разведчик в стане врага, то есть бога.
— Может, пить уже не будем больше?
— Да не дрейф. Все будет нормально. На месте лучше будет видно. В этот раз не поймем где, придем в другую ночь.
— Ага, и станем местными призраками отца Гамлета. Во монахи рады будут.
— Феликс — это самый крутой чекист из всех, что были, конкретный дядя.
— Патологоанатом твой Феликс.
— Зато патологоанатомы лучше всех знают внутренний мир человека.
— Ага, а гинекологи — потерянные для порноиндустрии люди.
— А они там живут?
— Кто?
— Да монахи.
— Не знаю. Надо было выяснить.
— А теперь ты мне расскажи разницу между Владимиром, Вовой, Владом, Вадимом и Вальдемаром. И как их определять. А то я в этом деле узбек.
— Днушка, ты о чем? Это имена, или персонажи?
— Ну пусть будут имена.
— Владимир это и есть Вальдемар, только французского происхождения, Вова, уменьшительное от них, Влад это Владислав, Вадим –самостоятельное имя.
— Нет, ребята, все это ерунда. Клад, не клад. А если денег нет, то нет человеку дороги. Даже осуществить что-то, о чем думал — передумал — и то нельзя. Я вот, например, всю — да ладно… короче… поездить бы…
— Берешь, покупаешь себе билет… куда ты хочешь поехать-то?
— Прям так просто покупаешь? Ты, Днушка, богатая, тебе не понять, когда человек света не видел белого. Один морг.
— Глупости. Открываешь тур визу, едешь в Париж, снимаешь себе комнату за 50 евро в неделю и идешь себе искать приключения на жопу, как например, работу… я не знаю, что ты там можешь делать, уколы массажи, подносы носить…
— Подносы все могут носить
— Я языка не знаю
— Вот будешь носить подносы и учить язык.
— Да, куда ему без языка, его же не возьмет никто.
— Так пусть идет работать в русский ресторан. Я в Лондоне полы мыла и хэллоу сказать не могла еще.
— Ты полы мыла? Ты что стопроцентная мазохистка?
— О! У тебя есть процентомерялка садизма? Дай взаймы.
— Покопайся у себя в запасах… она у тебя тоже есть… каждый имеет в натуре долю садизма. И дедушка Фрейд на это намекал.
— Тока про дядю Зигмунда не надо… о’кей… а то еще про Абеляра да Юнга начнем размусоливать…
— А с чего вы вообще решили, что там есть какое-то подземелье?
— Пора ребята нам отсюда трогать. Пойдем потихоньку. Можно машину тут оставить и пойти. Пока дойдем, там уже и спать все будут.
— Ну прям.
— Нет, ну серьезно. На фига тебе машину там светить? А если что, хорошо, если не заметят. А если нас накроют, и придется ноги делать?
— Тааак… начинается… накроют… Ну сделаем ноги. И все дела. Убежим.
— Да ты, главное, не обосрись по дороге.
— Это полезно даже, если что…
— Много ты понимаешь.
— Побольше тебя-то. Ты знаешь, как меня от наркомании лечили?
— Ну как?
— Приходишь, тебе залазят типа пальцем в жопу и запихивают туда трубу, после чего медленно вкачивают туда воду, несколько литров воды, постоянно меняя температуру, после чего из тебя выкачивают несколько кг дерьма, параллельно делая массаж живота.
— Ну и подробности. Тебе нужно у нас преподавать.
— Потом идешь какать… Потом классно…
— Вы бы хоть тему сменили.
— А чего? У нас тут все медки, а ты можешь уши закрыть.
— Сондра, вы забыли…
— А Сондра сама три года лежала на искусственном вскармливании, уж ей-то чего стыдится… — я ей все мыл… сам…
— Ну хватит уже об этом…
— Ну хорошо.
— Что?
— Начнем с простого. Кого бы вам хотелось трахнуть из рубрики — нереально.
— Сонь, о нет, не надо… ты молчи…
— Ну я не знаю… Анжелина Джоли… Рената Литвинова… Николь Кидман… Жанна Фриске… ну или хотя бы кота Жанны Фриске.
— Хм, я бы тоже, — Днушка рассмеялась. — Получается, я лесбиянка? Только я не хотела бы трахнуть кота Жанны Фриске.
— Ну можно, да… Я бы прибавил Монику Белуччи, Шакиру, Дженифер Лопес…
— Во, Я мужика вспомнила красивого… Джонни Депп, правда переспать мне с ним не хотелось бы. Вот если бы Аль Пачино был слегка помоложе….
— Да что вы о сексе. А о… любви… как относишься?
— А что, прежде, чем заняться — нужно обсудить.
— Ну смотря что подразумевать под словом любовь.
— А что под ним можно подразумевать? Угледобывающую промышленность?
— Бутерброд с колбасой
— Любовь, — ну нужно различать… чувства, или действия.
— Состояние, или удовлетворение физических потребностей.
— Ну хватит уже, пошли.
— А что, разве не было прецедентов, когда удовлетворение стало состоянием?
— Хватит болтать, тут вся жизнь, как один гребаный прецедент.
— А вот по части проецировать разговоры на себя, ты побьешь любого… даже не сомневайся.
— Днушка, а как ты вообще после своей наркомании будешь сейчас лазить по подземельям?
— А я спортсменка.
— Да уж…
— Да уж не уж… Я просто периодически спорт бросаю, ухожу в запой, закур, обжераловку, от чего толстею, бледнею, болею, ругаюсь, а потом возвращаюсь в люди.
— И… судя по твоему сегодняшнему весу, ты как раз только что вернулась из очередного зажора…
— Дурак ты, Петька, ты хоть когда-нибудь задумывался, почему люди болеют? Вот типа откуда у нормального чела без особых причин вдруг появляется смертельный рак?
— Ты это к чему?
— Или лейкемия… Или рак легких у некурящего человека?
— Их обкурили всякие Днушки, когда уходили в закур…
— Милый, я ценю твою рыцарственность по отношению к курильщикам…
— И истеричным дамам.
— Я вот наблюдаю за пачкой людей, работающих в сфере… и смотрю, что люди, которые изменяют своим женам, преданным и верным женам, у них серьезно болеют дети… практически у всех…
— И вечный бой… покой нам только снится…
— А люди, которые богаты, красивы, умны самостоятельны, но у них, скажем, ребенок творит невесть что, просто так, без смысла… наркоманит, скажем, и бухает… родители начинают банкротиться.
— И?
— Я рассматриваю семейный круг… то есть типа… возьми семью… мама папа сын…
— И в чем твой совет?
— Советы? Гы. А ты знаешь, все хорошие советы на этом свете уже розданы. Я просто хочу сказать, от поведения сына зависит жизнь мамы с папой… от поведения папы — жизнь сына с женой, от поведения жены –сына с отцом.
— А ты выпей грамм 250 — полегчает.
— Так вот… оно так всегда… Я вот сама, когда начала нелегально работать и наркоманить одновременно, у мамы нашли рак, папа чуть с ума не сошел, после чего нам похерили бизнес, и родители чуть не развелись… только загвоздка в том, что ни о работе, ни о наркотиках моих они не имели ни малейшего представления.
— Да чего тут, какие проблемы. Достаточно поунижать, поштырить детеныша и у него будет рак.
— Это основная твоя категория аргументов… типа… «сам дурак»… Слава тебе.
— Ну ладно, Дуншка, не обижайся.
— Я что хочу сказать-то. Я очень умело от них все это скрывала… но когда я пошла… когда я пришла к ним и сказала — у меня проблемы родичи… вот такие… дела пошли на лад.
— Ну естественно, они тебя засунули в клиники…
— Но дела пошли на лад не только у меня, а в работе. Родители перестали разводиться… странная штука…
— Прямая зависимость между членами семьи?
— Вот, вот, что-то типа того.
— Или вот разберем сотрудника одного моего.
— Твоего?
— Да, не мешай. Он трахает малолетнюю молдаванку, а у него жена и двое детей. С тех пор, как он трахает ее, младший сын начал страшно болеть, и теперь ему почку вырезают.
— Да ладно тебе. Отец моего друга трахает кого хочет… и самое страшное, что у него случилось — движок наебнулся на новой камри.
— А мама меня пытается сдать физикам, полатать мне ауру…
— Может, в этом что-то есть…
— Правим и рихтуем ауры и нимбы. Дешево!
— Это просто совпадения.
— Или еще прикол. Один мой знакомый всю молодость делал деньги на наркоте. Потом вылез и завел семью, ребенка, заработал деньги, платит налоги, а тут вдруг у него умер отец от алкогольного отравления — никогда не пивший до этого отец. А маму забрали в псих дом, потому что она все палит.
— Мы просто слепы.
— Не бывает совпадений, бывает только сбой в матрице!!!
— Не суди других по себе, да не судима будешь!
— Это ты к чему?
— Просто кто-то должен платить за чьи то грехи. Вот, если я за свои грехи умру прям сейчас — то не я платить буду. Я умерла и все –темнота… Платить за мои грехи всю жизнь будут родители… потерявшие единственного ребенка…
— Ну и куда ты крутишь? К религии… грехи какие-то… вот занесло-то…
— А меня не сильно волнует, куда я закрутила. Охота — раскручивай.
— То есть наши близкие платят за то, что мы творим… тема такая… Это я надумала сегодня с утра… короче…
— Не знаю… я все-таки материалист, хотя карму испортить тоже боюсь…
— Ага, и в бога верите только когда прижопит…
— Есть такая концепция — не согрешишь — не покаешься.
— Ну хватит, еще о правде поговорите. Нет никакой правды. Правды, как таковой, не существует.
— Если твоя теория верна, то мне не дотянуть до следующего дня рождения.
— Ха. Возможно… если моя типа — теория верна… только в том случае, что твои близкие натворили чего-то страшное. А если ты натворила, то уже не моя теория, а закон фрустрации.
— Про бога я допускаю, что там кто-то есть. Вот только при чем здесь институт церкви? Это мне непонятно.
— Аидик, с чего это тебя потянуло на такие мысли?
— Грешить можно, просто нельзя грешить и других за собой тянуть. А как правило, когда делаешь что-то плохое, кто-то из-за этого обязательно страдает… следовательно, замкнутый круг. Лучше уж не грешить пожалуй.
— Ну допустим, у каждого своя правда, и нужно уважать чужую.
— А как ты будешь ее уважать, если ты не можешь быть беспристрастным?
— У меня бывшая одноклассница позавчера умерла от рака легких — никогда не курила. Вот я и задумалась, с чего бы это.
— Сейчас модна однобокость. Одна сторона молчит, а другая, которая хамская — ее по головке гладит и сопелки вытирает.
— Послушай, о чем ты? Мы о правде говорим.
— И жила она в ростовской области… деревня…
— Хорошо, давай возьмем детишек Беслана.
— Нет странно все… заставляет задуматься…
— Да оставь ты этот рак.
— У каждого своя правда — мирись с этим.
— Дурак ты. Какая своя? Ты же медик. Как ты лечить будешь? В три минуты в организме образуется раковая клетка.
— А тебе что — завидно?
— Чертова куча шансов у каждого им заболеть.
— Ну и что детишки?
— В чем виноваты?
— Ну согласен… выстрела без отдачи не бывает.
— Не, ну я понимаю, если у меня рак образуется за полсекунды, вот прям сейчас — это будет логично, а у нее чего он образовался? У медалистки, вечной девственницы, невылазящей из церкви, всем помогающей, не пьющей, не курящей и любящей своих родителей, маму и папу-алкоголика?
— Это же парадокс.
— Ну и что, мы сейчас будем решать вопросы теологии, философии и вообще мироздания?
— А ты молодец, боец. Но надо смириться с тем, что ты считаешь ложью.
— Ну как? Если практически святой погибает?
— Да ладно тебе, люди вне зависимости от святости потеют, срут, у них есть лимфатические узлы… иммунная система…
— Половые органы… опять же… девственница. А что она делала по ночам? Вечерами? Когда оставалась одна?
— Ну детишки-то не виноваты, наверняка. Хотя хер его знает… чего их родители делали, и какие там детишки. Я тут недавно восьмилетнему пацану, беженцу из Чечни не дала десять рублей «на хлеб», он мне сказал — «ниче, ниче, я вырасту возьму автомат и пристрелю вас, жадных русских сук всех». Я чуть на асфальт не села.
— Ну ты формально подходишь…
— Все, я так спать хочу уже, что еле языком ворочаю, но массовые расстрелы меня бы взбодрили…
— Договорились уже… Придем, будешь мне пятки мыть.
— Хреновые у тебя пятки, Аидка. У нарика и алкоголика в одном лице, не может быть хорошие пяток.
— Дурак, я нарик и алкоголик из богатой семьи, тупой брат, так что красоту мою никому не получилось испортить, даже мне. Холят меня и лелеют беспрерывно.
— Все, осталась треть кружки, и пойдем. А ты хам и грубиян. Кто тебя воспитывал?
— Воспитание — это вежливое равнодушие?
— Сейчас еще тортик принесут. Наполеон.
— А я-то думаю, почему нас еще отсюда не выгнали.
— А я сказал, что мы днюху празднуем.
— Ну в общем так и есть. День прожит — как второе рождение.
— Вот она философия алкаша. Повода искать не надо — день прошел.
— Я не хочу его есть, потому что я не люблю этот торт, я люблю от него крем.
— Тогда поковыряй торт и съешь только крем.
— А крем от тортов не люблю… Зубы сводит…
— О коржи Аиде. Крем мне… скооперируемся?
— Шоколадка еще.
— Мне что-то нехорошо.
— Может, тебе пойти поблевать?
— Заманчивое предложение, но лень.
— Ничего себе, идем в ночное, ей уже лень.
— Может, выпить йогуртов, чтобы кофе припустить? Хотя неизвестно припустят ли йогурты такое количество кофе.
— Если решишь поблевать, я тебе волосы подержу.
— Это что — демонстрация возможностей?
— Вообще-то, когда блюют надо держать за лоб — это известный знак уважения.
— Я уважительно могу напихать тебе целую глотку своих пальцев.
— А за лоб держать — это такой интимный жест.
— Ржу.
— Не ржи. За письку держать, так можно и не знакомиться, а за лоб — интимный жест… оригинально.
— А вдруг ты прочтешь мои мысли?
— Вслух? Да там один мат.
— Приличные девочки не должны ржать и говорить слова из трех букв.
— Кстати о трех буквах. Давайте ваш торт — я крема наковыряю. Не могу не ржать.
— Ну шоу в прямом эфире да еще с рыгательными извращениями.
— А ты хочешь, чтобы девочки говорили о колготках в сеточку?
— Красных.
— Под туфли. С бисером.
— А то эротические фантазии не дают спать?
— Рано, или поздно и тебя настигнет то, чего ты больше всего боишься.
— Все, я бросаю пить совсем.
— И судя по всему зря.
— Руководство, руководящие указания, нормативы, руководящие принципы, руководящие документы…?
— Ты что словарь потеряла?
— А когда ты последний раз, мальчик, занимался любовью? Заметь — не сексом, а любовью.
— Аидка, ты ничего в себе не хотела бы изменить?
— Да. Хотела бы. Я хотела бы быть последней дурой, чтобы за мной никто не занимал.
— Кого больше любишь собак, или людей?
— Собак.
— Мечта есть?
— Я не пойму, у нас что, продолжение ответов и вопросов?
— Ну хоть чего-то ты хочешь?
— Да нет у меня ни желания, ни мечты.
— А что не нравится во внешности?
— Мозг.
— Я считаю, что тема с желаниями — это прогон. Самый употребляемый глагол — это хотеть.
— Аномальное ли явление — умная женщина — задаром?
— Да ладно, что тебе семью что ль не хочется? Все женщины хотят размножиться, родить детей. Ты что, не хочешь?
— Желаний нет только у растений.
— Мечтать надо и будет соболь.
— Ну не о соболе же мечтать
— А ты чего?
— Я хочу только одного, чтобы меня оставили в покое.
— А меня платность умной женщины интересует.
— Да что ты привязался-то? Умная женщина, как и женщина задаром — это аномальное явление.
— Только она не знает, как выглядит тот покой, которого она хочет.
— Ну ничего не хочется — это понятно — ушел в запой и все.
— Короче, пошли.
Александр решительно поднялся, все неохотно пошли за ним. Похоже, что цель предприятия была безнадежно забыта за разговорами, пивом и тортиками.
Я встала с трудом, но спать не хотелось. Палка моя опять упала и валялась у темного окна, провалом заменившего стену, с мелькавшими на нем тенями и отблесками наших силуэтов.
Машину Александр оставил на площади перед монастырем, в самом дальнем углу. Думать о плохом не хотелось, а тащиться по темным дорогам — тем более. Была уже глубокая ночь. Выпитое и рассказанное действовало на всех по-разному. Дна была серьезна. Саша — хмуро смотрел на всю компанию. Время от времени он нежно касался моих бедер. Ощущение было приятное, оно отгоняло странные мысли и возвращало в реальность.
А реальность была такова, что мы под покровом темноты подходили к задним воротам монастыря. Макс звякнул в темноте отмычками. Сумка болталась у него через плечо. Все молчали. Щелкнул металл. Без скрипа и скрежета огромная дверь стала открываться. Мы проскользнули в щель. Макс замешкался. Свет фонаря скользил по земле. Наконец, он нашел то, что искал. Небольшой камень — он приткнул им закрытую дверь.
— Чтоб снова не открывать, — услышали мы.
Маски напомнили о нечестности проникновения. Петька хмыкнул.
— Шшшш, — зашипел на него боксер.
Продвижение вперед было легким. Никто не встретился нам, никто не сотворял ночных молитв в том необжитом, недостроенном, недовосстановленом храме. Да и вообще, был ли тут кто-нибудь в это время. Пустота и заброшенность рождала сомнения в необходимости быть осторожными.
Мы подошли к невысокой оградке, железной с тумбами, обрамляющей ров вокруг старой церкви. Макс, заученными движениями стал вязать веревку к ограде.
— Да я туда и так спущусь.
Саша перелаз и прямо на «так», как со снежной горки спустился в ров. Он протянул руки ко мне, и я последовала его примеру. Он поймал меня на дне.
— Вот тут можно включить фонарики. Все равно, почти не видно сверху.
Я встала на дне ямы.
«Здесь вода останавливается».
Я стояла перед стенкой, перед узким промежутком рва, который был обращен к Воскресенскому собору. Там, за рвом, в нескольких шагах начинался новый собор, справа находилась старая церковь Елены и Константина, слева — земля, которую подперли в начале 19 века, чтобы стены подземной церкви дольше сохранились. Фонарик высвечивал ряды серых плиток. Очень осторожно я стала выстукивать каждую.
— Ты думаешь, это где-то тут? — Саша стоял рядом и смотрел на мои действия.
— Не знаю, но пока я вообще ничего не думаю.
— Да, она права, тут прятать больше негде, — Макс достал свой аппарат и провел по этой стенка. Раздался неприятный звук.
Мы вздрогнули.
— Эх, что у тебя за звуки жуткие. Неприспособленны твои приборы для ночных вылазок.
— Все под контролем, не суетитесь.
Он отложил в сторону свой металлоискатель.
— Так, вот этот квадрат.
Из кармана вытащил металлический стержень с острым концом. Резким движением ковырнул плитку, и она вдруг внезапно, опять же с неприятным звуком, отскочила в сторону.
Яркий лучик его более мощного фонарика высветил круглый металлический рычаг.
— Вот оно! Мы нашли! — не сдержалась я и почти крикнула вверх, откуда смотрели на нас Дна и Петр.
— Тихо ты, совсем чокнулась? — Макс буквально зажал мне рот на последнем звуке. Я задохнулась.
— Ты чего? Обалдел что ль?
— А ты решила нам тут всех монахов собрать?
— Будьте бдительны! — послышались смешки сверху.
Саша обернулся на мои слова.
— Так, осторожнее. Что тут у нас?
Он обнял меня сзади и направил свой фонарь в то место, куда только что светил Макс. Он не стал рассуждать, что с этим делать. Силач просто потянул за рычаг.
— Осторожнее. Тут нужно осторожно. Оторвешь рычаг, потянешь не в ту сторону, — ничего не останется, — Макс от нетерпения тоже стал почти кричать.
Я стояла рядом, смотрела и слушала, но ничего не происходило. Саша посмотрел мне в глаза. В отраженном свете фонаря я видела как он улыбнулся. Почувствовала, как его рука напряглась и изменила направление движения.
— Попробуй надавить, — запоздало посоветовал кладоискатель.
Рычаг утонул внутри полости. Рука боксера ушла вместе с ним внутрь стены. Но вокруг ничего не произошло. Я обернулась. Свет от фонарика Макса мелькал по всему рву. Кругом все оставалось по-прежнему. Нигде не раскрылась стена, не ввалилась, не отодвинулась, не рассыпалась. Тишина торжественно обволакивала купола в сером облачном небе поздней осени.
— Черт, что это было? Ты что, в полость какую-то провалился?
Разочарование отчетливо слышалось в голосе Макса.
— Что там? Ничего? — я посмотрела опять вверх на ребят.
— А что должно было произойти? — Петр свесился через перила и пытался рассмотреть, что мы там внизу делаем.
Александр, прижал меня к себе еще крепче и сделал новое усилие. Он снова нажал на рычаг и попытался его повернуть вправо. Ничего. Влево. И снова движение последовало за усилием. Я оглянулась. Какой-то странный звук, новый по сути и содержанию последовал за этим поворотом руки. Фонарь Макса уже высветил его источник. Шуршание и суета наверху подтвердили правильность его направления.
Одна из тумб ограждения поползла в сторону, оказавшись никак не связанной с решеткой.
— Ого, — послышалось наверху.
— Что там? — Макс проворно карабкался по стенкам вверх.
Очевидно, что он имел какую-то подготовку в таких делах. Александр просто поднял меня на руки, и Петр подхватил наверху. Силуэт Ариадны указывал путь в ночи. Она стояла на углу ограды у занявшей неестественное положение тумбы. Мы подошли к ней. Черная дыра зияла провалом и говорила о продолжении ночного приключения.
Я с сомнением посмотрела на Александра. В темноте, в безлунную октябрьскую ночь невозможно было разглядеть его лица, но прикосновение его пальцев выдало его волнение. Свет всех фонариков устремился в возникший проем.
— Ничего себе. И что, мы теперь, как крысы, туда полезем? — Петр практически выразил мои мысли.
— Не хочешь, оставайся тут.
Макс уже начал спуск по узкой металлической лесенке.
— Нет, ну правда, вы же не разработали план мероприятия. Я требую…
— Да тише ты, напился что ль? Замолчи и лезь сюда, а то увидит кто, — Днуха подтолкнула медбрата к темному люку.
Медленно, один за другим мы спустились в подземелье.
— Сьююююю, — присвистнул Петя. — Ничего себе дыра, да тут хоромы. Можно сдавать как бункер для олигархов. Ни одна скотина не заметит.
— Ты замолчишь сегодня, или нет?
Древние своды, сложенные из камня и кирпича, нависали над нами арками, но наклоняться не приходилось. Свет фонарей блуждал во все стороны, и то, что мы видели реально поражало воображение.
— А что молчать-то? Уже и так под землей, а все женщины командуют! Тут-то нас кто услышит? Крысы?
— Да хоть бы и крысы, — отозвался Макс. — Церковные. Понабегут и все отнимут.
— А что все-то?
— Не знаю, сейчас узнаем.
Мы стояли в небольшой, полукруглой сводчатой зале. Углубления в нишах терялись в темноте, туда нужно подходить и смотреть каждую нишу специально.
— Ну и куда теперь? А вы не боитесь, что этот чертов люк закроется и нас тут… замурует?
— Заткнешься ты когда-нибудь?
— Так грубо?
— Вот. Смотрите сюда.
— Нет, это вы смотрите сюда, — Петр почти взвизгнул. — Тут череп.
Мы подбежали к нему. Действительно, в темном углу уютно прикорнул человеческий скелет.
— Неплохое начало. Да тут небось полно ловушек, и никаких сокровищ. Все, пошли отсюда. А?
Никто ему не ответил. Он неуверенно посмотрел на итальянку.
— Да что тебе якуба? Тьфу, скелет то есть. Ты ж медик. Ладно, я нашел ключ.
— Ключ?
Свет Максова фонаря бодро скользил по самой дальней стене, расположенной точно напротив входа. Внизу, в темном углу блеснул металл.
— Что это?
— Это место для ключа.
Макс схватил тряпку и стал чистить впадину, выложенную как противень в духовке. Он старательно оттирал накопившуюся в углах грязь и пыль.
— Давай плиту.
Он обернулся к боксеру и махнул рукой на сумку, висевшую у того на плече.
— Аккуратнее, давай.
Перехватив обеими руками протянутую ему кладбищенскую находку, Макс осторожно, медленно, начиная с одной стороны, вогнал этот камень в углубление в стене. Он точно вошел в размер металлического противня. Искатель нажал на плиту, и что-то щелкнуло. Два стержня накрыли вставленный кусок, и он тоже провалился во внутрь, так же как и рычаг во рве. Но провалился он в этот раз вместе со стеной. Каменная кладка, не издав ни звука, плавно повернулась вокруг невидимой оси и открыла новый проход. Мы молча застыли, осознав, что и правда, все это не игра, а открытие, может, и правда клада, или, во всяком случае, тайника, или тайны. Вряд ли такие предосторожности и такие механистические ухищрения делались для простого сокрытия тайного выхода из монастыря. Хотя, все может быть.
Петька снова присвистнул.
— Хватит свистеть. Все деньги высвистишь.
— А у тебя они есть?
Перебрасываясь фразами с «хирургом», Макс твердо продвигался вперед. Но и его, похоже, нервы не выдержали. Он первым вошел в открывшуюся щель, мы толпились сзади, стараясь заглянуть ему через плечо.
Сказать, что мы попали в одну из серий Индианы Джонс — это ничего не сказать. Пред нами был тоннель с нишами вдоль его длины. В каждом из архитектурных проемов тускло поблескивало золото. Сколько его тут было, — трудно даже приблизительно сказать, потому что конца тоннеля не было видно.
Постепенно впитываясь в узкий проем, я сделала шаг в сторону, и под ногой что-то неожиданно громко хрустнуло.
— Ой, — человеческие кости белели прямо у меня под кроссовкой.
Никто даже не обернулся. Сияние и сверкание притягивало взгляды, отключало мысли, рождая лишь одно желание — потрогать все это, перебрать, погладить, поласкать, провести рукой. Глаголов много, но суть одна — обладать, или хотя бы смотреть. Эйфория победы, невиданной удачи, выигрыша в лотерею заполняла и заливала мысли и чувства.
Во всяком случае, именно так я смогла объяснить повисшую тишину — даже Петр не свистнул и ничего не сказал.
— Что же это такое-то? — первым заговорил «хирург». Рано я приписала ему преобладание одной эмоции.
Действительно, обычное или необычное приключение, или развлечение, — превращалось в масштабное реалити шоу. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
— Сондра, проходи, смотри, что это такое?
Я посмотрела под ноги, все вроде было нормально, правда, как говорит Петька, в таком месте могло быть что угодно.
— Ну трупы, я думаю, мы еще увидим. Это, видимо, рабочие, или носильщики. Знавшие о кладе.
Золотые статуи, иконы в серебряных и золотых окладах, сундуки, — все это переливалось громадными кабошонами драгоценных камней. Изумруды, жемчуга, рубины и алмазы искрились в свете наших фонариков как елочные украшения. Даже пыль не могла полностью перекрыть этот блеск.
— Вот скажите мне, откуда берется пыль и крысы?
— Не ври, крыс тут нет.
Да странно, крыс тут почему-то не было.
Целая ниша была заполнена книгами. Древними. Сохранившимися. В драгоценных переплетах. Это была целая библиотека. Я даже знала кого.
— Послушай, да это же библиотека Ивана Грозного, — озвучила мою догадку итальянка. — Ничего себе. И все это столько лет пролежало в земле и сохранилось. Как такое может быть?
Тут же, на специально сооруженных полках, стояли чаши, братины, подсвечники, кубки, драгоценные кадила, распятия и фигуры святых.
— Чудо, — хохотнул наш медик и стал открывать сундук.
Троны, статуи, сверкающие ангелы и незнакомые изваяния, — все было навалено в беспорядке и удивляло, что кто-то, так основательно подготовив хранилище, спешил, размещая драгоценные предметы. В том, что это сокровища, и цена их невероятна, уже никто не сомневался. Все молчали, ходили и разглядывали, узнавая знакомые очертания вавилонских богов, зверей, египетских сфинксов, фигуры известных и неизвестных языческих богов.
— Мы как будто в музей ночью забрались.
Александр точно выразил состояние познавательного мандража и любопытства.
Пурпурный трон привлек мое внимание. Над ним возвышался золотой дракон — огромный Мардук — верховный бог обитателей древнего Вавилона. Колосс в виде крылатого быка с человеческой головой и пятью ногами мрачно смотрел на нас изумрудными глазами. Черные брови были прорисованы и выложены алмазами. Вообще, кругом в беспорядке валялись ожерелья, кольца, браслеты, кинжалы, венцы, заколки для волос, нагрудники и прочая золотая мелочь. Возможно, это свидетельствовало о борьбе, или драке. Стопка глиняных табличек напомнила мне законы царя Хаммурапи.
— А это что?
Что-то огромное и не имеющее выпуклых форм стояло накрытое какими-то шкурами у самой стены. Я потянула за пыльный край. Золотой монолит высился надо мной, заставляя немного терять разум от размера этого куска. Как вообще могли все это сюда затащить? Приглядевшись, я поняла, что это кусок камня, облицованный золотой фольгой. Точно так же, как та плита, которую мы нашли на кладбище. Тонкий металл в точности повторял изображения и оттиски, находившиеся на самом камне. Отпечаток маленькой руки привлек мое внимание. Ладошка, совсем детская, с тонкими пальцами и широким запястьем отсвечивала в белом свете фонаря.
«Мене, текел, уперсин».
Прочла я слова, известные каждому историку.
— Что это значит? — Александр стоял рядом со мной. Его рука снова дотронулась до моих пальцев.
— Ты был сочтен, взвешен и разделен… — за спиной раздался голос итальянки. — Откуда здесь кусок стены.
— Ты думаешь, это стена из дворца Вальтасара?
— А ты думаешь, они в золото болотный камень закатали? Как тушенку замариновали и… Это же невероятно. Это сокровища Вавилона!
— Это сокровища Византии, — поправила я Ариадну. — Константинополь вел раскопки в Вавилоне и все тащил к себе. Всего было так много, что Вилар Д Ардуэн тронулся рассудком после того, как константинопольский император показал ему свою сокровищницу.
— А я то думаю, что со мной происходит! А точно, я трогаюсь умом.
— Ты не дослушал, император пошутил и сказал этому красавцу…
— А кто это был-то хоть?
— Третий крестовый поход. Он был… он вел его…
— Бедняга. Не зря хоть ходил. Все в жизни увидел.
— Он сказал ему… что все это он дарит ему Дардену.
Дна достала видеокамеру. Она ходила от статуи к статуе, от трона к сундукам и снимала, снимала, снимала. Похоже, все вопросы она отложила до следующего раза, а теперь решила, что нельзя упускать зрелища, которое может больше не повториться.
И тут я увидела невозможное. Совершенно отдельно, в полупустой нише, как простые строительные носилки, забытые тут убитыми каменщиками, притулившись в углу, стоял золотой ящик с двумя шестами продетыми сквозь кольца сбоку. Два крылатых херувима венчали крышку сооружения слишком узнаваемо. Именно так рисовали его во всех учебниках и археологических описаниях. Не может быть! Тихонечко, чтобы не спугнуть видение, как будто они могли улететь, я подошла и, поколебавшись несколько секунд, заглянула внутрь.
— Что, Сондра, тоже решила черпануть горстью золотых монет?
В полуистлевших тряпках там лежали две каменные плиты. Точно такого же размера, как мы нашли на кладбище. 60 на 70. С двух сторон они были исписаны древними буквами, очертания которых было мне до боли знакомы. Три года комы не дали забыть потраченные в библиотеках и на занятиях дни.
— Это же,.. это невозможно!
— Что это?
— Понимаешь, храм Соломона был разграблен Навуходоносором! И он унес это…
— Да что это-то?
— Это знаешь что такое?
— Ну, ящик. Да, и внутри камни какие-то.
Петр приподнял ящик за один из шестов.
— Да он легкий, это даже не золото.
— Нет, не золото. Это дерево. Только в отличие от тебя, дуба, это акация, обделана золотом внутри и снаружи.
— Ну…
— Это ковчег завета…
— И всего-то…
Я вытащила скрижали с осторожностью инопланетного контакта. Две плиты — две скрижали Моисея! Это же сенсация для историков. Сокровище храма царя Соломона! Невероятно! С жадностью я направила свой фонарь на тексты. Что тут. Нужно сравнить то, что до нас донесло время и что тут написано на самом деле. Ну, на самом деле… Конечно, это тоже могла быть подделка более позднего времени, к примеру… Мне вспомнились семинары — Библия, как исторический источник. Смешно. А вот и сама Библия. Не стоит торопиться, конечно… Нужны анализы, экспертизы… сравнения текстов, и т.д и т. п. Но если все это, все то, что я вижу в этих темных казематах не шутка киношников, собравших гениальные декорации для очередного блокбастера и подсунувших карту Александру…
Действительность казалась такой невероятной, что я потрогала свою руку. Если я была в коме, то я могла и впасть и еще во что-то. В анабиоз, или гипноз, или, что еще может быть… я не знаю медицинских терминов. Может, я просто сошла с ума, и нахожусь в сумасшедшем доме? Может, все это лишь галлюцинации больного мозга?
— Ты сама их вытащила? — рядом стоял Александр.
— Ты знаешь, тут совсем другой текст. Совсем другой.
Саша присел на корточки рядом со мной. Я, как слепая, ощупывая каждую буковку, водила пальцами по тексту, проверяя и перепроверяя прочтение.
— Тут нет ничего такого, это… Ты знаешь, нас церковники убьют. Тут нет никаких десяти заповедей.
— О чем ты?
— Это скрижали завета. Это Моисеевы скрижали, а это ковчег завета.
— Опять эти сказки. Да какая разница, что выдумали священники. Им бы лишь бы народ в узде держать. Они тебе любые прибаутки расскажут. Придумали, напридумывали, потом переделали.
Ариадна тоже подошла к нам. Она сразу поняла, что такое у меня под руками.
— Ты прям на пол это положила.
— Столько лет лежали. Надо же прочесть.
— Ну читай.
«Все вы связаны единой связью. Земля, вода, растения животные и люди. Удар за удар, смерть за смерть».
— Это похоже на законы Хаммурапи — око за око, — Аридна непереставая щелкала камерой.
«Я создал красоту. Она вокруг тебя. Храни то, что создал я».
— Да это гринписовец какой-то. Моисей-то твой. — Петр с полными руками браслетов и камней тоже наклонился над плитой.
— Хоть бы золотая была.
«Выбери себе наказание. Отсеки себе руку, палец, причини вред. Выбери страдание себе сам, или я выберу его для тебя. Путь — есть боль».
Я продолжала водить пальцами по камню. Почему-то мне доставляло огромное удовольствие дотрагиваться, гладить, ощущать шероховатость и впадины знаков. Я читала этот древний текст, и наслаждение знанием заполняло мою душу. Я понимала, что как бы то ни было, но это источник. Источник более древний, чем Библия, и возможно, более истинный. Хотя, что говорить об истине? Я не верила в бога и не знала, как к этому тексту относиться. До сих пор у меня не вставал вопрос, во что верить, или не верить, если это не относилось к научным фактам и их материальной проверке подлинными доказательствами. Но эти скрижали существовали. Вот они лежали передо мной, две каменные плиты с текстами, пусть даже выдуманными мифическим Моисеем, или Осарсифом, так его звали, когда он был жрецом в Гелиополисе. Куда он исчез потом? Скорее всего, его просто убили, как и всех, кто пытался чему-то людей научить без помощи армии и надсмотрщиков. Хорошо было Хаммурапи. Придумал законы и тут же погнал целый аппарат присматривать за их соблюдением.
— Ну что там дальше-то? — похоже, текст был интересен не только для меня.
«Не рукоблудь. Не сей семя по ветру».
— Хм, — дикий смех медика заставил меня вздрогнуть.
— Тише ты, что у тебя проблемы с этим?
— Да нет, просто какой эротичный Бог-то был.
«Уничтожь в себе лживое, похотливое, тщеславное и жадное. Убей сам, или я убью вместе с тобой».
— Легко сказать.
— Да замолчи ты… а?
«Откажись от наслаждений. Живи для Разума, — поймешь Меня. Преодолей свои желания. Я — в свободе. Свободе от желаний».
— Охренел старик.
— Да погоди, это что ты говоришь, это скрижали Моисея? Те скрижали, что с десятью заповедями?
— По идее — да.
— А где эти не убий, не воруй, не люби, не трахайся?
— Ты что к ней привязался? Читай, Сондра. Что там дальше?
«Чем больше Я даю, тем больше Я возьму. Выбор твой, или выберу Я. Ничего не дарю. Ты сам платишь за все. Значимость твоя — ничто. Ты — никто. Твой дух — я, твое тело — испытание».
— Повторяется дед. А что вообще все это значит?
«Не заплатишь ты, — заплатит род. Ничто не потеряно будет во времени. Помни».
Я замолчала. Текст закончился. Все молчали.
— Бред. А где заветы-то? Это что, другие скрижали?
— Так, — Макс вдруг возник из темноты, испугав нас своим внезапным трезвым голосом. Странно, что он ходил с выключенным фонариком. — Так, если мы немедленно отсюда не умотаем, нас могут застукать. Неизвестно во сколько встают служки. Пора уходить.
— А как будем клад уносить?
— Его разве унесешь? — рассмеялся компьютерщик. — Все оставляем на свих местах. Ничего не трогаем. Вы слышали мою историю?
— Да ладно.
— Сначала подумаем, потом решим, что делать будем. Короче. Спорить некогда, вылезаем.
Мы послушно побрели к щели в повернувшейся стене. Молча поднялись в темную ночь. Так же молча вышли из ворот, которые Макс аккуратно защелкнул.
Оказавшись на воздухе, на ничейном пространстве, мы все еще молчали и старались не смотреть друг на друга. Что-то странное творилось в голове. Я не знаю, как у других, но у меня появилась одна навязчивая идея — эти скрижали нужно немедленно отнести в универ, показать профессорам, опубликовать. Да тут можно даже диссер написать. Камешки, зачем они мне, а вот исторический источник, я же стану настоящим ученым, профессором может даже. У меня будет имя в научных кругах. Искра оживления, жизни, я бы даже сказала, надежды на лучшую долю ярко вспыхнула в лобном отделе мозга. У меня будет дело! Пусть не будет любимого, но зато будет дело, любимое дело, в котором я буду первая!
«Значимость твоя — ничто» — вдруг стукнуло мне в памяти. Да, слова хорошо запоминались.
В машине все молчали. Слишком много впечатлений. Слишком много увиденного. Да что говорить, все слишком устали и элементарно хотели спать.

ГЛАВА 18

— Раз этот ушляк перевел деньги, то он перевел их не куда-то абстрактно, а на какой-то счет.
Василий Павлович ходил по высушенной комнате, тряся бумагами. Ковры были скатаны. Паркет вспучился и угрожающе нацеливался на ботинки ребрами своих составляющих.
— Я не понимаю, вы хотите, чтобы мы нашли сантехника, деньги, или счет, куда переведено ваше все?
Потапенко даже не знал, сидеть ему, или стоять. Дело было странно, как минимум. Квартира находилась без присмотра в течение половины дня. Почему хозяйка решила уехать в больницу — тоже непонятно. Диагноз врачей не говорил о срочности, но спрашивать об этом хозяев… Хотя… почему нет?
— Мне все равно, что вы собираетесь искать. Ищите хоть черта лысого. Мне нужны мои деньги. Кто тут хозяйничал и почему, не мое дело. Мое дело деньги делать!
У окна стоял, скрестив руки на груди, высокий, моложавый человек в самопальном пестром свитере, надетом поверх простой белой футболки.
— Да, я понимаю, но для этого мне нужно, как минимум, знать, что тут произошло. Может быть, деньги снял ваш брат, ваша жена, вы сами, в конце концов.
— Свои собственные деньги?
— Бывает, — Потапенко хмыкнул. Это не укрылось от хозяина денег. — Ну может, брат.
— Да вы абсолютно представления не имеете, как устроен мир, и за что приходится платить и как выстраивать концепцию.
— Так сколько у вас украли?
— Василий, сколько было на этом счету?
— Три миллиона.
— И что у вас не стояло никакого пароля, ничего?
— На домашнем компьютере? В квартире, стоящей под милицейской охраной?
— И с такими деньгами живут в таком доме? — Потапенко не смог удержаться от этого вопроса.
— Молодой человек, это деньги фирмы. Мой брат бухгалтер этой фирмы. Ничего удивительного, что у него все было тут под контролем.
— Это вы называете контролем?
— Это производственные деньги. А мы — обычные люди. И если я ворочаю деньгами, то это не значит, что я трачу их на себя. Даже, если счет находится и дома.
— Ну у меня нет трех миллионов.
— Кто хорошо работает, тот хорошо и зарабатывает.
— А что нужно делать? Ну правда, что нужно делать, чтобы зарабатывать такие деньги?
— На мне такие же джинсы, как на вас. Когда Бог, — человек в пестром свитере выделил это слово так, что чувствовалось, что впереди стоит очень большая буква. — Когда бог, — снова повторил он, — позволил всем людям обладать тем, чем обладало меньшинство, это стало дешево. Я заплатил 150 тысяч долларов за мерседес, и смотрю, что хонда за 15 тысяч, которую купил мой знакомый, — это то же самое. То есть все обладают всем. Сколько стоят ваши джинсы?
— Штуку.
— И мои. Вы понимаете? При этом, главное, оставить нужное качество. В прошлом году был оборот девять миллиардов и прибыль девятнадцать процентов. И мы все отбили. Миллиард семьсот миллионов долларов прибыли. Вот правильное видение мира. Конечно, можно и не дойти. Когда Боб Сигал построил в Неваде Лас-Вегас, у него были долги, и он застрелился, а через полгода все увидели, что это самый доходный бизнес в мире.
— Да я вообще-то хотел сказать, — Потапенко потерялся. Человек говорил серьезно, но что он говорил, понять было трудно. Простое, казалось бы дело, запутывалось в лабиринтах слов. — Вы не подумайте, что я завидую. — Потапенко взглянул на штаны пестрого. Они были в клетку, поверх которой росли цветочки и летали бабочки. Да, мудрено было сказать, что его джинсы такие же. Свет падал на обладателя веселеньких штанишек сзади, и лица было не видно. Возможно, он шутил. Потапенко всмотрелся, но все, что он четко увидел — был амулет каких-то индейцев, который свешивался на черных веревочках на грудь пестросвитерному.
— С 23.45 до 24.00 открывается шлюз в космос, и вся информация из ноосферы доступна к потреблению. Просто надо знать, чего ты хочешь к 23.45.
— Так просто? А где деньги вам не говорят?
Пестрый отошел от окна и грозно посмотрел на Потапенко. На запястье у него следователь увидел несколько витков кружев и ниточек, обшитых винтиками и бусинками.
— Так значит, кого вы подозреваете? Значит, вы думаете, это был сантехник?
— Конечно, сантехник. Во всяком случае, его надо проверить. Набираете черти кого. Москва заполнена проходимцами. А что делать! В России очень быстро растут зарплаты. Это риск. Нефть не будет стоить 30 долларов, для этого надо уничтожить несколько узурпирующих ее добычу и шантажирующих весь мир стран. Или они уничтожатся сами вместе с остальным миром. «Пятый элемент» — помните? Как летит к нему гибель, а он говорит — три миллиарда сделаю, и кровь течет у него со лба. А еще помните у кого кровь телка? Только другая причина была — спасти человечество. Христос. Гефсиманский сад.
— Ну почему, будем ездить на другом топливе и все… — отговорился Потапенко, не прислушиваясь особенно. В голове от этого разговора все начинало путаться. Деньги, миллионы, сантехник, Христос, кровь, сад.
— На каком?
— А кто хозяин квартиры? — Потапенко решил перейти к решительным вопросам и взять, так сказать, руководство беседой в свои руки. Нужно было уточнить элементарное. Ему претила пустая болтовня, и он не собирался говорить о том, что от него реально не зависело. — Вы ведь? — он посмотрел на боле старшего, щуплого, седоватого мужчину, потерянно бродившего по квартире. — А кто же впустил сантехника? Я ничего не могу понять, как так получилось, что квартира, набитая деньгами, оказалась открытой и без присмотра?
— Жена в больницу попала. А тут трубу прорвало.
— Да, это я понимаю. И кто тут оставался? Один сантехник? Может, соседи похозяйничали?
— Может, и соседи, — убито, еле слышно пробормотал седой.
— А вы все остальное проверили? — Потапенко встал и прошелся вдоль книжных полок. — Может, еще что-то пропало? Драгоценности. Деньги. Наличные, я имею в виду, — смутился следователь, вспомнив о сумме.
— Мало что ль пропало? Вы мало читаете. Разве вор, взявший 3 миллиона. Прихватит еще и побрякушки? А может, по-вашему, он возьмет еще и книги? Вы сами вообще читаете хоть что-то? Нужно читать Библию. Я вот недавно прочитал Софокла — очень полезная книга для бизнеса. Если посмотрите на описание Аустерлица у Толстого, то и там можно почерпнуть важные вещи. Два лагеря, если помните, Кутузова и Наполеона, и глупость генералов, и мудрость главнокомандующего.
Потапенко старался фильтровать про себя поток слов, обрушившихся на него. Нужно было собрать факты и составить ясную картину произошедшего. Он поймал на себе хмурый взгляд седого.
— А что, кто-то еще тут мог быть? — некая догадка, что все не так просто мелькнула у Потапенко в голове. — У вас дети есть? А сама жена?
— Да как вы можете! У нее слабое сердце. А сын тут не живет.
— Но у него тоже есть ключ от дома?
— Да, конечно.
— Он мог приезжать сюда?
— Мог, но вряд ли. К тому же, зачем ему воровать? Мы даем ему денег. Он отдельно живет с семьей. Мы обеспечиваем его всем, чем нужно.
— Но работает он не у вас.
— У нас, но не рядом. В филиале.
— А где он? Вы можете ему позвонить, поговорить?
— Да, конечно. Но зачем ему обворовать своих родителей?
— Одно дело то, что вы даете, другое — сразу столько денег! Все равно, что выиграть джекпот.
Свитер резко повернулся к нему. Неприязненно посмотрел. Снова заговорил.
— Иисуса Христа молодой человек спросил, как достичь царствия небесного. Тот, если вы помните, говорит — не убивай, не кради и так далее. По закону. Закон — это приказ. А потом Иисусу этот юноша понравился и он ему дает совет. Не приказ, а просто совет. — Если хочешь быть совершенным, отдай все, и будешь иметь сокровища на небесах. Сокровища! То есть больше, чем можно себе вообразить в самых невероятных мечтах.
Потапенко даже застыл с открытым ртом. Поражала говорливость этого богача. То ли он в чем-то оправдывался, то ли пытался запутать следствие. Потапенко стоял посреди раздолбанной комнаты в сомнении, как разговаривать с людьми такого рода. Род людей он мысленно не уточнял.
— Сокровища, — отозвался он, чувствуя что пауза затягивается. И тут же чертыхнулся, что влез в этот разговор и попался на крючок привнесенной, не относящейся к делу, темы. Нужно было строго следовать своим вопросам, а этим… делать им нечего, короче. — Вы считаете, что сокровища, это те, что унести нельзя? Может, это прямо на земле.
— В каком смысле — на земле?
— Ну, не после смерти.
— Я отдаю миллион! Как вы считаете, кто больше делает? Мой работник, который отдает десять рублей налогов, или я? Если я зарабатываю примерно 10 миллионов долларов, умножить на 30 — это будет 300 миллионов. А мой рабочий зарабатывает 6 тыщ, умножить на 12, умножить на 087, он же налоги платит– 62 тысячи. Если умножить на десять рублей, я должен дать 50 тысяч, равноценные его десяти рублям. А сколько я даю? Миллион! У кого шанс больше мир понять?
— А на что вам остальные 9 миллионов? У вас же рубашка такая же, как у меня. То есть джинсы. — Потапенко покосился на пестрый свитер бизнесмена. Черт его знает, сколько стоит такая вот хрень, да и футболка может какая-то… — Вообще, промотать 9 миллионов не вопрос. Прожить на 6 тыщ… — вот это…
— Я работаю, так же как и они. За свой труд я и соответственно и получаю.
— Если так же, то за что так много? Что же вы делаете?
— Я генерал, который должен держать линию обороны тогда, когда другие в панике бегут!
— Послушайте, а может эта потеря для вас не является существенной? Может, тогда вы заберете исковое заявление? Будем считать, что деньги ушли на благотворительность? К тому же, вы уверены что деньги там точно были?
— Тот юноша, который спрашивал Иисуса, услышав ответ, опечалился, потому что у него было большое имение. Отойдя, он заплакал. И тогда говорит Иисус — как тяжело богатому достичь Царствия небесного! Но он не сказал, что богатый не войдет туда! А произнес, но вы же талантливы, вам столько дано, отдайте талант нищим, вот величайшая цель.
— Мне всегда казалось, что талант — от бога, и продавать его уже нельзя, — он и так должен быть отдан. И платить уже надо не нищим за талант, а талантливому за дар.
— Что?
— Да так, я просто, мысли вслух, вы…., возможно…., короче, существенна ли для вас потеря? Возможно, что эти деньги не ушли из семьи.
— Вы в своем уме? Делайте свою работу. А я буду делать свою. По своим каналам я тоже проверю, куда перечислены деньги. Вы сделайте это параллельно, и проверьте этого, как его… Рустама, или Муслима…
«Да уж, сантехника придется промурыжить», — подумал Потапенко, выходя из квартиры с генералом — бизнесменом. И наверняка потом отпустить за отсутствием улик. Если счет не найти, то никак не доказать, что он взял эти деньги. К тому же, какой дурак переведет такие деньги и все еще будет тут горбатиться на генералов?
Потапенко шел к диспетчерской. Тут должна была быть найдена часть мозаики.
А ведь он так мне ничего и не сказал про сына. Значит…
Он решил вернуться. Пусть позвонит сыну. Прямо при мне. Вечно они все смазывают на стрелочников. Смешно представить, что сантехник полез в комп.
— Позвоните сыну. Мне бы хотелось с ним встретиться и поговорить.
— А это вы… Вернулись. Плохая примета. Пути не будет.
— А я никуда и не иду.
Василий Павлович торопливо набирал номер.
— Настя, позови мне Дмитрия. Нет? А где? На работе его тоже нет. Я звонил уже туда. И вчера не было.
Потапенко и генерал переглянулись.
— Тогда на мобильник ему позвони? Что, не берет трубку? Как так?
Девушка рыдала на том конце провода.
— Ну ты успокойся. Ничего не произошло. Он мне просто очень нужен. А почему?
— Да он не показывается уже несколько дней. И не берет трубку. Позвоните ему сами, — последний вскрик в трубке был слышен всем.
Телефон дал отбой.
— Не знаю, жена его говорит, что он пропал. И не отзывается на звонки.
— Вы мне адрес дайте. Я съезжу туда, и все проверим. Может, отсюда надо начинать, а уж потом искать сантехника.
Но начинать все равно пришлось с диспетчерской.
Обычная тягомотная работа вела от кусочка к кусочку. И невозможно сказать, что это были сверкающие пестрые камешки. Нет, картина складывалась унылая, но собирать ее все равно нужно было.
— Он сегодня не работает. По понедельникам он в больнице подрабатывает. Там тоже у них, бывает, что течет.
— А он у вас только трубы ремонтирует? Или с компьютерами тоже имеет дело?
Пухлая женщина — дежурная, вопросительно уставилась на следователя, ничего не понимая.
— Ну с компами он разбирается?
— Да у него пятеро детей! Если б он с компами мог. Он бы не возился с трубами!
— А дети тут при чем?
— При том, что платили бы больше.
— Не всегда. Я вот могу, но вряд ли моя зарплата больше, чем его.
— А вы знаете какая у него зарплата?
— Нет.
— Так и не говорите.
— А вы можете домой ему позвонить, узнать, дети-то хоть его дома?
— Это можно.
Все были на месте. И дети, и жена, и соседи. Это звучало успокаивающе.

Катя встретила Потапенко с маленьким Игорем на руках. Она открыла сразу, как будто обрадовалась приходу милиции.
— И вы не знаете, где ваш муж?
— Не знаю. Я не могу дозвониться. Думала у родителей. Но раз они звонят, то значит не у них. Я не знала, что он даже на работу не ходит.
Слезы текли по ее щекам. Игорь, посмотрев на ее глаза, дотронулся до мокрых щек матери.
— Мама, — пролепетал он.
— Ну чего же вы его не ищете?
— А где мне искать?
— Ну, вы даже родителям его не позвонили. Как же так? Может, он попал в аварию? Вы по моргам, по больницам звонили?
Испуганные глаза посмотрели на Потапенко так, как будто никогда до этого не видели мира.
— Вы что?
— А вы не знали, что так делают обычно?
— Да вы что, как вы…
— А где же он по-вашему? Если его нет дома, нет у родителей. Не ходит на работу. Плохо любите, если даже не додумались до этого.
— Послушайте, у меня же маленький ребенок.
— Тогда родителям нужно сказать.
— Но там же несчастье с матерью.
— Ага, значит это вы знаете.
Потапенко стоял и размышлял, говорить ли девушке о пропаже денег. Если она ничего не знает, то зачем было ее пугать. Она тогда точно бы стала покрывать мужа. А если она сообщница, то тем более не скажет. Он сомневался.
— Так, где он, по-вашему?
— Я думала, он на даче.
— Ну вы скажете. Это жены только от мужей на дачу ездят. Когда ругаются.
— Откуда вы знаете?
— Про что?
— Про поругались?
— Так вы поругались?
— Он ушел. Я не знаю. Мне брат сказал, что его там тоже нет. Его девушка из комы вышла. То есть. Та, что раньше была его девушкой, вышла из комы, и он ушел из дома.
— Ах вооот оно что! А кто у нас девушка?
— Сонька Волкова. Тушинский 3.
— Ааах, понятно.
Потапенко развернулся и вышел. Помедли он хотя бы десять минут, он столкнулся бы с Максом, а если бы он честно рассказал Насте об истинной причине своего визита, то уже точно бы знал, где искать пропавшие миллионы. И, возможно, многих событий последовавших дальше, можно было бы избежать.

ГЛАВА 19

— Ты что, я смотрю, совсем ко мне перебраться решил? — Василич даже не думал противиться новому вторжению Дмитрия.
Тот тащил ноутбук.
— А… ты с этой игрушкой. Хорошая вещь, только вы пользоваться ею не умеете.
Дмитрий раскрыл чехол и достал ноут.
— Парам-пам, дед, я сейчас все узнаю. Ты знаешь, что я нашел?
— Я скажу тебе, что ты нашел. Ты должен искать не тут. Ты должен искать на улице. Ты должен искать машину!
— А я и купил базу данных. Я сейчас проверю у кого была красная…
— Ну и ну… да ты полный идиот, я смотрю.
— Поаккуратней, дед, я тебе так не разрешал с собой разговаривать. Слышал последнюю новость? Японцы решили заменить безличные и бесполезные майкрософтовские сообщения об ошибках системы на поэтические, в стиле хайку. «Твой файл был так велик и, должно быть, весьма полезен но его больше нет». Или. «Сайт, который ты ищешь найти невозможно, но ведь не счесть других». Еще. «Хаос царит в системе, подумай, раскайся и перезагрузись, порядок должен вернуться». «Три вещи вечны: смерть, налоги и потеря данных, догадайся, что случилось».
Видно было, что у него хорошее настроение.
— Ты, я вижу, потерял все, и данные и голову, — проворчал алкаш и ушел в ванну.
— А ты куда?
— Ну должен кто-то стирать носки.
— Ладно, дед, — ты прав. У меня отличное настроение. И ты знаешь почему?
— Ты нашел кто это сделал?
Дмитрий молчал, что-то усиленно стуча по клавиатуре.
— Ты нашел машину?
— Да, я нашел машину. Я нашел, кто это сделал!
— А почему ты этому рад?
— Потому что это решает все. Я снова могу пойти к Сондре, я снова получу ее! Я снова… все вернется.
— Что именно вернется?
— Да все!
— А сын твой тоже в задницу вернется?
— При чем здесь это?
— При том, детка, что поступки необратимы. И каждый твой пук, имеет последствия… запах… и он… понимаешь… ты будешь смеяться, но он тоже влияет на изменения климата. Потепление. Оно, может, от твоего пердежа.
— При чем здесь? Свихнулся ты, дед, как я погляжу.
— Сына куда денешь? Я думаю, если Сонька не дура, она к тебе не вернется. Зачем ей это?
— То, что знаю я, будет очень важно для всех нас.
— Ты уверен, что это изменит ее решение?
— По-любому, я должен ей это сказать.
— А компьютер сюда зачем притащил? В принца играть?
Но Дмитрий уже вышел снова, оставив комп включенным.
Дед уселся перед экраном. Фотографии старой машины занимали его весь. Все возможные ракурсы были представлены и зафиксированы тут. Внутренности, внешности, под креслом, само кресло, кресло водителя, кресло пассажира, — буквально каждая деталь. Дед щелкал мышкой по фотографиям, и одна за другой они раскрывались и закрывались, сворачивались и разворачивались. Экран был так хорош, или уж качество снимков было таково, что видно было все досконально, до мельчайших пылинок в углах. Василич присмотрелся. В самом темном углу, внизу у кресла, его внимание привлек неожиданный предмет. Совсем почерневшая цепочка извивалась среди складок разодранной подстилки. На конце ее была связка ключей. А вот те же ключи совсем близко. Бурые пятна видны были отчетливо и резко. Сомневаться не приходилось в их происхождении.
— А чья это машина? — крикнул вдруг Василич, но квартира была уже пуста.
— Вот торопыга.
Дед выключил систему, встал и стал неторопливо натягивать куртку.

ГЛАВА 20

— Какому государству?!
Макс ходил по большой комнате и кричал.
Ариадна показалась в коридоре с чашками в руках.
— Кто какие пирожные будет?
— Откуда?
— Я напоследок в Истре заказала.
— А что есть?
— Трубочка с заварным кремом, корзиночка, наполеон, и бисквиты.
Она аккуратно разложила на тарелке помятые пирожные.
Я уже не знала, что говорить. Исчерпав все свои доводы, молча села на то самое кресло, на котором нашли труп бабушки.
— Ты бредишь! Сондра! Какому государству ты хочешь отдать все это?
— Ты хочешь сыграть в две трети? — Петр похоже тоже не очень воспринял мои идеи об отдаче, о передаче всего каким-то музеям. — Жизнь — игра, задумано хреново, но графика обалденная. Я лично свою часть никому не отдам. Вы как хотите, а я все свое возьму себе. Я буду жить этим долгие годы, продавая по камушку!
— Но там же скрижали! Это же подлинные скрижали Моисея.
— А, понятно, ты хочешь теперь сделать карьеру на этом?
— Нет, но это же– история. Это нужно показать всем. Нужно сдать все государственным музеям.
— Опять двадцать пять! Каким музеям? Какому государству? Есть 2—3 человека, а остальное народ. Так кому сдать?
Макс орал. Он расширил глаза, и даже зрачки его казались больше обычного. Наверное, именно так выглядел тот слабонервный руководитель крестового похода.
— Ладно, скрижали церкви. Сундуки Абрамовичу. Остальное Абрамычу, — подала вдруг голос Ариадна.
— Абрамыч-то кто?
— Здрась. Борис Абрамыч Березовский — он и есть главный народ.
— Наша цель — коммунизм — гласил лозунг на артиллерийском училище.
— Ребята, вам бы все хихоньки, но за всеми настоящими ценностями вечно горы трупов. Я не хочу. Мне страшно…
— Нефига грустить. Фигня война — главное маневры.
— Сокровища лучше отдать врагу… и его тогда отравят… или сразу придушат… или посадят…
— Культура Петро, так и прет. Может, поделишься?
— Это неделимое. Сондра, ты слишком серьезно все воспринимаешь. Во всем должна быть доля кретинизма.
— Я знаю, что делать, — Ариадна смачно куснула наполеон, и крем выдавился прямо ей на подбородок. — Музей-то международный открывать нужно. Меняем на деньги некоторые не очень ценные вещи. Берешь самую маленькую, но самую дорогую вещь из клада и идешь в четыре иностранные компании, в две разногосударственные адвокатские конторы, и телевизионные компании.
— А почему всего по две?
— Адвокаты из разных контор — конкуренты, друг за другом по началу следить будут. Недельку точно договориться друг с другом не смогут. Значит, будут поначалу твои интересы оберегать. А телекомпании осветят в эфире твою находку. Параллельно делаешь через эти репортажи обращение к всемирному сообществу с просьбой помочь тебе сохранить целостность клада, как историческое достояние всего мирового сообщества.
— Ерунда.
— А потратить любой дебил может.
— А что мы-то иметь с этого будем?
— В мире очень много организаций, как общественных, так и коммерческих, готовых влить свое бабло под хороший пиар… Ну, вобщем, с этого момента, я думаю, вам нужно нанять себе хороших экономистов, финансистов… дело пойдет, — итальянка отхлебнула чай и посмотрела на меня.
— А деньги-то?
— По моим подсчетам, где-то 30 — 40% от стоимости находки вы заработаете годиков за 15.
— А что вывести ты предлагаешь?
— Да монетку. Монетку взять и показать. И фотографии мои. И фильм.
— Да если этот фильм и фотографии показать, если, допустим, Сондра покажет эти фотографии, то проснется она уже не в коматозном отделении нашей больницы, а с паяльником в заднице и с вопросом, а где это вы нащелкали всю эту красотищу, девушка?
— Ну все, ваша милость, вы на западе совсем там разбаловались. Но мозг ты мой просто взорвала. Яйца не вспотели меня разводить? Какие адвокаты? Какие телестудии? Да ты только покажи эти вещи, и все, считай покойник. Это нужно тихо продавать коллекционерам. Очень осторожно и поштучно, — Макс нервно теребил пальцы.
— Статуи распилим, — хохотнул Петр.
— И это и есть ваш ум? Ваши мозги вспотевшие? — Днушка перешла на вы. Наверное это говорило о том, что она разозлилась. — Хоть намекните, что вы умный. Петра она игнорировала, обращаясь исключительно к Максу.
— Вот еще, намекать на очевидное, — буркнул Макс, немного успокоившись.
— В вашем случае, очевидное кажется невероятным.
— Так все пропадет. Ты не понимаешь, Макс, — я старалась не злить его, но и не сдаваться. — Дико же слышать, чтобы вещи музейного плана, не какие-то побрякушки, — короче, это все нельзя прятать.
— Для того, чтоб не пропало нужно общественность привлекать.
— И как ты это себе видишь? Понятых что ль взять?
— Нужно все оттуда для начала вывезти.
— Нужно, чтобы все это показали в прямом эфире. Нужно вызвать телевидение, и пусть покажут, чтобы не спрятали.
— Окружат десятью кордонами ОМОНа, забьют эфир глушилками и тихо свезут все к какому-нибудь Абрамовичу на дачу, все, что мы нашли.
— Точно! — Петька даже встал с пола, на котором уютно пил чай и пожевывал свои пирожные. — А девиц — в дурку от видений лечиться отправят.
— Ага, а место закопают и бетоном зальют, типа — реставрационные работы.
— А властям сообщить?
— А я тебе о чем толкую? У нас у власти сейчас слишком несытые, совсем недавние люди. От них трудно ждать благородства.
— При чем здесь благородство?
— Послушай, ты хронику светскую читаешь? Да ты же коматозница. Они просто жрут еще, голодные, понимаешь? Просто жрут! Пиры по типу устраивают! Жрут, пьют, и девок еб…
— Ну да, я бы таких не искушала бы лишний раз.
Макс с удивлением посмотрел на Днуху. Только что она спорила с ним, но в этом вопросе вдруг оказалась солидарна.
— У нас столько ценных вещей тупо в слитки переплавляли… да и переплавляют, наверняка….
— Да пусть лучше там лежат, целее будет…
— Так нельзя, — этого я даже слышать не могла.
— А деньги? — Петр тоже.
— Я знаю, нужно подогнать туда военные грузовики и все вывезти, и из страны тоже!
— Да за такие деньги все твои грузовики вдребезги разобьются на первом же перекрестке и никто, заметь, виноват не будет, как всегда… а все–таки увезут к Абрамовичу на дачу.
— Ага, а по телевизору покажут горшочек с монетками. И это будет все, что от твоих сокровищ Абрамович родине пожертвует.
— Да, Дунха, точно, я тут недавно видел по телку, как в новостях показывали горшочек с глиняными бусами. Показали, как нашли.
— Ну нашли горшочек с монетками. Хотите — посмотрите. И ведь покажут с помпой!
— Я знаю, как сделать! Помните, немец какой-то у нас на Красной площади приземлился — летел низко — его никто не заметил. Сейчас вообще никто не заметит. Твой отец, ведь на своем самолете прилетел? Да? — ответа Петр не ждал. — Так вот. Пусть он на вертолете приземлится там, у монастыря, мы все погрузим и все продадим на Сотбис. И деньги будут, и по телеку, как Сонька хочет, покажут. Они же должны все это через экспертов пропустить, то да се, каталоги.
— И с чего бы Россия стала бы свои клады через Сотбис продавать? Объявят, — разбились две сбрендившие наркоманки, а никакого клада вообще не было!
— Так надо в СNN, американцам, я не знаю, американцев надо подключить!
— Хочешь развязать небольшой межнациональный конфликтик?
— Ну самолетик-то можно подогнать?
— Боюсь, что дальше монастыря ничего не уйдет, а в новостях прозвучит — одна милая компания на шашлыки в монастырь приехала, а другая милая компания их там взорвала вместе с монастырем. И опять к Абрамовичу на дачу… — ты, Днуха, все неправильно понимаешь.
— А что тут понимать-то? Одно дело прилететь, а другое — вылететь обратно! Да и на том кукурузнике ты своих 25 тонных монстров не вывезешь.
Я с ужасом перебирала варианты ответов. Как в викторине. Как выжить и остаться честным.
— Но скрижали.
— Да что ты все заладила — скрижали и скрижали. Текст-то не совпадает.
— Ха-ха., а Днуха привыкла к старому тексу. Ха, — там, где не десять заповедей было, а одна частица «не» с глаголом пишется отдельно — не убий не укради, не…
— Я думаю, что это первый вариант скрижалей.
— В смысле?
— Ну помните, он же написал и спустился с горы, а иудеи поклонялись золотому тельцу. И он в гневе разбил скрижали. А потом пошел и написал новые. Адаптированные.
— Для дураков.
— Ну да, типа того, для тех, кто поклоняется злотому тельцу.
— Ииииии… когда все началось!
— А ты думал, — я улыбнулась, вспомнив тот момент, когда у меня в руках были подлинные, в чем совершенно теперь не сомневалась, предметы глубины веков.
— Так сходи в церковь и расскажи, или даже отдай им.
— Послушай, девочка, а как ты себе это представляешь? Ты думаешь, сейчас вся эта свора прихлебателей, которые живут за счет легенды, и ничего, заметь, ничего не делают…
— А ты что думаешь, сейчас не дураки? Золотой телец правит миром… С чего ты решила, что пора отдать то, что сам Моисей не отдал?
— Давайте без пафоса… а?
— Все, с меня хватит. Сонь, с тебя тоже, пошли помоем чашки, и спать.
Я послушно собрала чашки. Днуха взяла чайник и тарелки. Усталость от событий прошедшей уже ночи сказывалась и навалилась вдруг сразу и внезапно, как только возбуждение спора ушло. Картинки увиденного мелькали в мозгу, как фантастический фильм, и уже не казались мне реальными. Я положила чашки в раковину и заплакала. Мягкая рука толстушки опустилась мне на плечи.
— Ну что, старушка? Все страдаешь по своему красавчику? Даже золото его не затмило?
— Да какое золото…
— Что, сердечко болит?
Смешная эта Днушка, она говорила о чувствах, а сама встала к раковине и, ловко орудуя щеткой, мыла посуду.
— В голове только он?
— Ты знаешь, постоянно хочется расплакаться, кажется, вот, сейчас кто-нибудь прикоснется к тебе пальцем, и я расплачусь от тоски по нему.
— А ты борись. Вот же, дело появилось. Тебе нужно встать на ноги. Учиться дальше. Ты же красивая девка, к тому же моложе нас всех на три года… ну на годы комы… — она немного смутилась.
— Нет, ты знаешь, я бессильна уже бороться с этим. Я готова умолять, унижаться, все бросить ради него, мне ничего не нужно, только он…
— Так в чем же дело? Вроде, он сюда приходил?
— Это был уже не он…
— Мда, и правда — в одну и ту же реку дважды не войти, — она похлопала меня по плечу мокрой рукой. — Да, все правильно.
— Нет, я не могу, ради любви я на все готова, но ради… чего ради?… он-то ведь не любит…
— Откуда ты знаешь?
— Любящие не бросают вот так, как он бросил. Он был самым близким и родным. Он был первый в моих…
— Ладно, ладно… Да все правильно ты сделала. Он бы так и ходил, от одной к другой, если бы ты позволила ему остаться.
— Наверное…
— Не наверное, а точно. Не выгони ты его, он, как маятник, бы таскался от тебя к жене, от жены к тебе, и ты бы стала с ним спать, ты же не каменная, и все твои страдания стали бы еще невыносимее.
— А сейчас?
— А сейчас, ты страдаешь от того, что его нет. А то страдала бы от его постоянных измен, от шатания, от обманов, потому что он лгал бы постоянно. Да знаю я таких. Мразь.
— Больно.
— Что же нужно твоему сердечку?
— Сложный вопрос.
— Спроси у сердечка.
— На самом деле? Я пытаюсь.
— Он не любит тебя.
— Где находится самый осязаемый орган?
— Во, поговорим о любви внизу живота.
— В последнее время мне снятся сны.
— Димка? Ну-ка поведай.
— Осязаемые. Я не помню его лица. Но знаю, что это он. Помню его прикосновения. Руки. Трогают моё тело. Нежно. А лица нет. Оно размыто. Но руки гладят. Знаю точно, его руки ласкают мое тело. Трогают мою грудь, мои плечи, мои волосы, шею… Опускаются ниже… Обхватывают мою талию, обнимая мои бедра. Рука скользит вниз живота. И мне так спокойно… А в мыслях, что это мое второе я в мужском воплощении…
— Очень интересно. Сны такие насыщенные. По-моему тебе стоит их воплотить воон с теми руками, — Днуха махнула рыжими кудряшками в сторону комнаты. — Иди-ка ты поспи. Хочешь, я тебе снотворного дам?
— Зачем? — в дверях показался Александр.– Я укачаю ее.
— Послушайте, мне на работу пора, — похоже кухня вмещала больше народа, чем мне казалось раньше.
— Петенька, работа не волк, — это раз; от работы кони дохнут — это два.
— Жесть! Вот мне интересно, а чем люди в 17 веке жопу вытирали? А?
Днуха закрыла кран и вытерла руки о джинсы, отчего они стали еще грязнее. В смысле, руки…
— Я вот боюсь, не оставили ли мы там следов. По-любому, жутковато мне, ребятки, теперь с вами. Надо бы сматываться отсюда. Пошли, Петька, я тебя до клиники подброшу.
— Нет, ты знаешь, мне и здоровым отменно. А клиника ко мне сама придет.
— Лоботряс. Пошли, я такси вызвала, вона уже стоит. Тебя, потом меня… Саш, ты тут остаешься?
— Да, уложу Соньку спать и… вообще-то я отпуск взял.
— Из-за клада? Как предусмотрительно! Можно будет по камушку все таскать.
— Нет.
— Ну все, ушли, Макс, ты идешь? Дай коматозникам поспать.
— Ничего, она свое уже отоспала, — хохотнул Петька, и все вывались в коридор.

Когда я проснулась, было еще светло. Александр не спал. Он сидел рядом и смотрел на меня. Раскрытая книга лежала у него на коленях.
— Ты что, не поспал даже?
Приятная истома теплом расплывалась по телу. Усталость, смешанная с отдыхом, — все перемешалось и стало простым блаженством ощущения собственного тела, в котором ничего не болело. Даже нога уже была совсем в норме. Я сладко потянулась, как котенок, вытягивая суставы ног и рук, и как можно больше растягивая позвоночник и грудную клетку. Физиология. Почему-то раньше этого чувства не было. Раньше, это до комы. Боль уходила и возвращалась, но когда она уходила — это было реальное обретенное тело, каждая клеточка которого дышла и хотела жить. Вот часто, я помню, мы шутили — как ты себя чувствуешь — отвечали — отлично, я себя не чувствую. В том плане, что когда не чувствуешь боли — не чувствуешь и тела. И только сейчас я осознала, какое это наслаждение, простое, неприхотливое, не требующее усилий, просто принимать свое тело, какое оно есть, и чувствовать его клетки, глотающие кислород каждым нервным окончанием, аксоном, кажется. Наверное, так чувствуют себя спортсмены, после тренировок. Когда мышцы расслабляются и отдыхают после данной им небольшой работы, напряжения, утомления и усталости.
— Спал.
— И не лег?
— Не хотел тебя будить.
— А в другой комнате?
— А вдруг тебе что-то бы понадобилось? Чай принести? Или кофе?
Я улыбнулась. Почувствовать себя принцессой, которой приносят кофе в постель, было приятно. Но боль щелкнула по сердцу немедленным напоминанием, что это не Дмитрий. Не Митька, с его светлыми кудрями. Ему я, наверное, и сама бы притащила кофе в постель. Я постаралась представить Митьку во всех деталях, вспомнив все его черты, его нос, глаза, выражение глаз и губ, их изгиб, и движение, когда он говорил. Почему-то все это куда-то проваливалось. На месте его лица всплывало расплывчатое пятно. Какие-то детали… немного кривился рот, да, выражение губ почему-то легко появлялось… хотя так ведь не говорят… искривления губ… движения их. Глаза… только их цвет. Голубой. А вот цвет волос я не могла представить… почему-то… Зато отлично видела походку, как он идет, двигает руками, держит себя, наклоняет голову… Еще, с легкостью всплывала интонация некоторых его слов. Любимая. Я тряхнула головой. Вот ерунда. Не успела обрадоваться жизни и снова… Я почувствовала, как погружаюсь в пучину отчаянья, потери, несправедливости, темноты…
— Держи. Я сделал бутерброд с сыром. Ты будешь сыр? Или лучше сварить тебе кашку? Ты знаешь, я накупил пакетиков с готовой кашей. Растворяешь, и вот тебе. Пять минут и кашка. Овсянка, сэр.
Великан пододвинул к дивану табуретку. Поставил на нее поднос. С него уютно глядели на меня дымящаяся чашка с чаем, бутерброд с сыром, пачка йогурта. Нет, творожок.
Я привстала и, полусидя на кровати, стала уплетать все это. Аппетит возник внезапно, хотя вчера мы так, по полной, загрузились в этом «Маэстро», казалось, в меня никогда не влезет уже ни один кусочек. Я слопала творог и сыр. Хлеб жевать было лень, я оставила его на подносе. Четыре ложки сахара пропали в махагоновом растворе чая.
— А вкусно, ты знаешь.
— Так не из капельницы же.
Я поставила чашку, с аппетитом вылакав сладкий чай почти залпом.
— Горячий же.
— Нормально.
Его рука поймала мою, свободную уже от чашки и потянула к губам.
— Руки в сыре, — улыбнулась я.
Губы его коснулись моих пальцев, он повернул, развернул их ладошкой к своей щеке и провел всей моей пятерней по щетине. Закрыл глаза и прижался губами к центру ладони. Это был хороший фокус. Тепло побежало по жилам горячей волной. Пальцы мои дрогнули. Он ощутил мою слабость. Открыл глаза и серьезно посмотрел на меня. Его ладонь просто легла мне на грудь. Хотя, какая там грудь. То, что осталось от груди. Я заметила, как он сам вздрогнул, ощутив мои косточки. Сколько Саше было лет? Я точно помню, что он был старше сестры, и, следовательно, меня. Года… лет на пять. Да, он был уже вполне взрослый парень. Он не торопился. Только ждал. Рука скользнула вниз, по животу, к бедру. Сознание отступало. Замерев и не шевелясь, я дала волю ощущениям. Чувство измены, недозволенности заполняло часть мозга, какую-то долю его, но это еще более обостряло желание чувствовать эту руку, так уверенно двигающуюся по назначению. Нет, нет, повторяла я про себя, а мое тело приподнялось навстречу его руке и она скользнула вниз, туда, где уже не было футболки, не было ничего. Рука скользнула у меня между ног, превратившись в палец, проникший в меня, как бы проверивший мою готовность принять все, что мог предложить его обладатель. Я застонала, бедра приподнялись навстречу возрожденной чувственности. На несколько мгновений все исчезло. Я уже хотела открыть глаза, когда мягкий живот коснулся моего костлявого, и косточки бедёр ощутили жар чужого желания. Он был мощный, этот боксер. Его руки касались меня везде небывало нежно и легко, как будто это был не боксер, а… Он вошел в меня медленно, как будто лишал меня девственности, или опасался, что самому будет больно, как будто входил в меня не горячей плотью, а хирургическим инструментом.
— Я так люблю тебя, Сондра… Я ждал тебя всю жизнь… я так люблю тебя, — зашептал он мне в ухо, и я, застонала, потому что не в силах была больше держать в себе этот спазм, выживший из меня весь воздух. Казалось, меня больше нет, есть только он, а я всего лишь его часть, что впитывается в эту кожу, в эту грудь и живот, лишившись самости существования, растворившись, расплавившись на его органе, которым он пил меня, всасывал, уничтожал. Его рука перевернула меня и подняла мою ногу к себе на бедро. Мы оказались на боку, и я внутри его объятий. Он прижимал меня, обессиленную уже, гладил мою спину, бедра, ягодицы, медленно проталкивая себя в мое тело, позиционируя себя моей внешней оболочкой. Медленно, упрямо, не торопясь, он доводил меня до оргазма, сдерживая свое дыхание, чтобы не спугнуть то, что пришло. Я с силой обняла его бедра ногами, мой живот стал вздрагивать, поддаваясь внутренним толчкам судорог. Он радостно прижал меня к себе, и я почувствовала горячую влагу, излившуюся в мои внутренности.
— Любимая, — поцеловал он меня в лоб, даже не собираясь отстранятся, — как же я люблю тебя, волчонок. И всегда любил. Только раньше ты была чужая…

ГЛАВА 21

Территория больницы, окруженная забором, была недоступна для такси.
— Давай, я тебя провожу.
Ариадна отпустила машину и пошла с Петей к тому самому корпусу, где ей довелось проваляться первую неделю своего пребывания в Москве.
— Да как ты на таком отшибе здесь машину поймаешь? — Петру не хотелось, чтобы его, как маленького, доводили до работы. К тому же было неудобно, если выговора избежать не удастся, и его встретит какой-нибудь доброжелатель с радостным, в кавычках, известием.
— Да ладно, — словно прочитала его мысли Аида. — Заодно проверю, все ли у тебя в порядке.
Пустынные коридоры корпуса встретили их гулкими звуками собственных шагов.
— Почему у вас тут так всегда пусто?
Аида все шла и шла. Она не собиралась оставлять Хирурга просто так, не сдав его начальству.
— А может, нам забрать выписку из медкарты Сонькину? Пойдем к вашему главврачу.
— У него сегодня выходной.
— Выходной? Да ты что? Тогда вообще дело плевое. Пойдем и заберем все, что у него есть в кабинете.
— С ума сошла?
— Да никто же не узнает. Поищем, во всяком случае, ее медкарту. И вообще, посмотрим, что там еще у него есть.
— Послушай, у меня работа.
— Ну конечно, работа у него. И что ты должен делать?
— Мне в морг сначала, там я беру списки, выписки результатов вскрытия, потом все, что, значит… несу в кабинет к главврачу.
— Он что — правда открыт?
— Смешная ты, правда, а что там запирать-то? Там наркоты нет, лекарств нет, аппаратуры нет, там пусто, чего там запирать? Я все бумажки ему на стол складываю.
— Ну, пошли.
— Куда?
— В морг.
— Ты сума сошла? Ты же там рухнешь, а мне тебя потом отпаивать тут, нашатырь искать.
— Ну что?
— А что я скажу, если там спрашивать будут?
— Что у вас тут по пропускам что ль в морг? Боитесь, тело своруют?
— Нет. Ну если ты в обморок упадешь.
— Скажешь, что я бомжа своего опознавать приходила. Да ты не дрейфь, пошли.
Они спустились по лестницам так никого и не встретив. Ближе к первому этажу, мимо них прошмыгнула молоденькая сестренка в забрызганном кровью халатике.
— Как же вы так и ходите что ль, в крови все. Переодеваться же нужно после убийства. Уверена, колите что попало, даже на названия не смотрите.
— Да ладно тебе, откуда в тебе столько пренебрежения к медицине?
— С чего взял, что пренебрежение? Наоборот. Зависть. Сама хотела врачом стать.
— Ну и что?
— Названий слишком много. Испугалась — запутаюсь. Болезней меньше.
— В смысле?
— Ну сколько названий лекарств, и сколько болезней. Сравни сам. Столько органов нет в человеке.
— Ну у каждого же органа свои заболевания. То, да се… разные.
— Ты сам-то в это веришь? По мне, лучше голод.
— А аппендицит — тоже голодом?
— Ну не болтай. Это же как раз основное, — принять роды, вырезать аппендицит, зашить травму. Наверное, есть еще что-то…
— Болтушка ты Адка, и… Вот пришли.
Они спустились на самый нижний этаж, и после него еще на два уровня. Это был подвал, довольно убогий, с обшарпанными полами и облупившимися стенками. Грязно желтый цвет почему-то вносил веселую ноту в это мрачное место. Землистые блики на белых столах и лицах обескровленных покойников оживляли бескрасочное и безжизненное место.
— Почему они прямо на столах лежат? Я думала что…
— Ну, да по холодильникам, как польская клубника.
— Ну да.
— В другой комнате холодильник. Эти для вскрытия приготовлены.
На каменных столах вытянулись в своих последних материальных позах обнаженные тела. Синеватый оттенок не превращал их во что-то другое, в камень, или какой-то неодушевленный предмет. Все равно, это были тела людей, и ярлык мертвости лишь символизировал, но ничего не объяснял. Куда делись способность разговаривать и двигаться, совершать простые движения, куда делись чувства и мысли, их привязанности, и ненависти, мечты и надежды. Загадка смерти, ощущения ужаса перед этим явлением и порождал страх мертвого тела, почти мистический, да почему почти, просто мистический ужас перед опустошенным телом. Казалось, хозяин сейчас вернется и схватит тебя за горло, но не телом, принадлежащим ему когда-то, а чем-то другим, пространством, неведомой силой, которая стала ему подвластна.
Покойники лежали смирно, в тишине, холод камня уже ничего не мог им повредить. Хотя все равно, казалось, что им холодно. Наверное, поэтому и накрывают обычно мертвых, хочется, чтобы тепло уходило их них помедленнее.
— Это… вот эти из списка?
Ариадна деловито подошла к распаханной плоти молодого парня.
— Да.
— А с чем он поступил?
— С переломом ноги.
— Во дает. И в ящик сыграл? Послушай, а тебе не кажется это странным? Что они с такими диагнозами померли?
— Еще как кажется. Честно говоря, я даже вопрос такой задать боюсь.
— А может, ты возьмешь их истории болезней?
— Попробую. Сегодня нет врача, а что, может ты и права, я попробую взять и что-нибудь разузнать. А то может, мало ли. Может, инфекция какая, а я тут, может, сепсис, заражение крови, или что-то еще. Ты знаешь, так бывает.
— Списками?
— Что?
— Целыми списками заражались?
Ариадна наклонилась над мертвым. Внимательно стала рассматривать его лицо. Она даже погладила его темные волосы, провела по щеке. Длинный разрез от грудины до паха раскрывал содержание этого сосуда души.
— Смотри, а это что?
Она разлохматила его нетронутую голову. Тут не было следов скальпеля и прикасаться было можно, не боясь, что соскользнешь во внутренности. Петр наклонился. На коже, за ушами, под волосами были отчетливо видны следы уколов. Вернее иголочные точки, и вокруг них синяки. Собственно, именно синяки и делали заметными эти следы.
— Да, что удивительно, таких процедур у нас не делают. Посмотри, это симметрично?
— Да, вот смотри, второй синяк. Как от шлема.
— Может, это травма его?
Петр внимательно рассматривал голову, поворачивая ее то на одно ухо, то на другое. Ариадна отступила и смотрела ему через плечо.
— А тебе не надоело в этом копаться? А? Даже в морг пришла… а?
— Не надоело, — она сделала шаг к соседнему столу. — Лучше посмотри, тут такие же следы. У вас тут от болезней вообще умирают? Или всех скармливают пестрой ленте?
— Какой еще пестрой ленте? — Петр подошел и взял голову соседнего трупа. Смотри, волосы как у тебя.
Светлые рыжие сосульки свисали со стола и напоминали о прошедшем лете.
— Да змея так называлась. Отчим девушек так убивал, чтоб замуж не выходили.
— Это правильно. За это следует. Нечего замуж выходить, а то сами ловят мужиков, а их змеюкам половить нельзя. А что змея?
— Петь, ты вообще Конан Дойла читал? Никогда не видел фильм — «Пестрая лента»? Там следы от уксусов змеи на теле были. Два таких прокола.
— Ну это какая ж змея должна быть, чтоб челюсть от уха до уха, это ж голова человека целиком, считай, помещалась в эту пасть.
Ариадна достала фотоаппарат и снова защелкала.
— Черт, этот сдох. Придется мобильником щелкать. Хотя… погоди, есть вроде запасная…
— Аид, ты мне вот что скажи, ты реально веришь, что тут может быть какая-то тайна?
— А ты сам этого не видишь? Ладно, если я тебя раздражаю, то уйду. Я все зафоткала. А тебе задание. Сходишь в кабинет глав врача, возьмешь истории болезней, короче, поищи хоть какие-то записи. Понимаешь? Любые. Соберешь хоть что-то и позвони мне.
— Может, сразу Потапенко позвонить?
— Да хоть и ему. Тоже человек. Пусть думает. Хотя вряд ли он возьмется.
— За что возьмется? Он же не частный детектив. Не Шерлок твой выдуманный и любимый. Вообще, такая большая девочка, — пора жить реалом, а не иллюзиями.
— И тебе тоже. У тебя трупяки лежат с одинаковыми следами, а ты мне твердишь что… это укусы гигантской ящерицы. Ты что, раскрой глаза. Тут творится что-то неладное.
— Почему? Потому что они требуют от тебя оплатить разбитую аппаратуру?
— И это тоже. Другие бы в газеты позвонили, сделали бы себе рекламу. Человек вернулся из комы спустя три года. А тут тихо, никого не позвали, это же чудо.
— Так она же сбежала! Может, они бы и позвали!
— Нет, тут что то не так. И вся манера лечения и поведения. Странные доктора. Ты посмотри, никого в коридорах, никто не суетится вокруг больных. Это вообще что за корпус? Я ведь, заметь, тоже молодая, и тоже тут лежала. Возможно, я тоже была кандидаткой на такие вот укусы. И мои волосы на столе.
Ариадна представила, что это она лежит тут, голая.
— Бррр.
— Ну ладно, иди, мне надело слушать этот бред. Ты совсем спятила. Зачем я с вами связался.
— Ага, а сидеть тут одному, лучше… да?
— Пойдем, сыщица, лучше Соньке жениха найди.
— Она сама найдет. Не маленькая. Я и так ее с того света вытащила. И провожать меня не надо, я потихонечку выйду, чтоб не мелькать тут вдвоем. Звони.

ГЛАВА 22

Тонкий силуэт вырисовывался в свете свечи. Было еще темно, но Марина уже встала. За дверью слышались торопливые шаги и сквозь щели мелькал свет. Резкая тень закрывала половину ее лица, высвечивая лишь тонкий нос, и огромные зеленовато-серые глаза. В них была тревога. Напряжение чувствовалось во всей хрупкой фигурке изможденной бедами и злоключениями панночки. Тонкие губы сжаты, уголки подрагивают и кривятся. Она ждала, не зная, как проведет этот день, но в том, что день будет последним, — она не сомневалась. Последний день плена, или последний день жизни. Нет, она не жалела, что все им вчера сказала. Пусть, так приятно сказать правду даже врагу. Тревога усиливалась. Вдруг стало совсем тихо. Это было похоже на затишье перед бурей.
Внезапно дверь распахнулась и медленным шагом вошла старшая, Великая государыня Марфа. Ее черная, сшитая из дорогой тафты монашеская ряса прикрывалась новой, бархатной шубой вишневого цвета, подбитой горностаями.
— Ну что, девка, не передумала показать нам место?
Мнишек лишь взглянула на нее, но промолчала.
— Хорошо, тогда поехали, некогда чаевничать, — она отступила от двери, пропуская неудачницу — царицу вперед.
— Великая государыня, уже все приготовлено.
Небольшая повозка, запряженная четверкой лошадей, ждала их у ворот. Черные занавески на обитых соболями окошечках скрывали тех, кто находился внутри. Но это и так все знали. Это был возок Марфы Романовой — матери молодого царя.
Три женщины в длинных черных монашеских рясах легко поместились внутри. Хрупкая маленькая Мнишек, с фигуркой подростка не заняла много места.
— А шубу что ж ты мою не взяла? — воскликнула Марфа, увидев драный красный бархат мужского костюма. — Ой, девка, позор с тобой, я же тебя в монастырь везу, а не вальсы в Краков отплясывать.
— Трогай, — небольшое промедление, и лошади бодро взяли с места, легко унося маленький возок в снежную мглу.
Покачивание и темнота убаюкивали, мягкий соболь чужой шубы приятно щекотал щеку. Вот еще немного времени без боли и страха, тревоги и беспокойства.
Полька вспомнила, как она бежала из Тушинского лагеря в точно в таком же костюме, тоже красном и бархатном, верхом. Она мчалась прочь из ненавистного лагеря за тем, кого любила, в ком нашла родную душу, сочувствие, понимание, нежность. Она вспомнила, как кто-то сказал тогда, что они побратались. Даже сейчас она улыбнулась.
— Ты чего улыбаешься?
Странно, что в полумраке возка женщины разглядели ее лицо, полуприкрытое воротником шубы.
— Я вспомнила.
— Неужели есть чему улыбнуться?
Марина кивнула.
— Вспомнила, как из Тушина убежала.
— Вот тогда и надо было убегать как следует! Вот скажи мне, я не пойму, зачем ты за этим недоразумением–то помчалась? Что он тебе обещал-то? Уж тут-то точно ждать нечего было.
— Откуда я знала. Я его любила.
— Эка… любила… Да как же вы тут снюхались-то? Это же надо, поехать за ним, обвенчаться, когда уже все и так было ясно.
— Почему? — встрепенулся полька. — Тогда еще все можно было изменить.
— Да что же бы ты изменила?
— Не знаю, сейчас я уже не знаю. Слишком много всего было.
— А тогда?
— А тогда, если честно…
— А ты что, смерти за правду боишься? — солидно хохотнула Марфа.
— А тогда вы сами поляков к себе звали.
— Да что ты говоришь! Нехристей…
— Себе не врите! Себе-то не врите! Иначе, как поймете, за что на вашу землю такое обрушилось?
Глаза взъерошенной польки горели в темноте дьявольским огнем. Она старалась рассмотреть лица своих тюремщиц, но ей это не удавалось.
— Что ты городишь! Побойся бога, какой бы он у тебя ни был!
— Скажешь, — я вру?
— Все помыслы русского народа, и русских духовников, все, все они в Смуту состояли в том, чтобы вновь обрести истинного царя.
— Поэтому вы их меняли, как перчатки?
— Истинный царь, царь — помазанник божий, божий избранец, тот, который вернет России милость божью и восстановит в государстве порядок.
— Да, это точно, все помыслы на это ваши были направлены. Найти помазанника божьего, — яростный смех Марины заставил монашек вздрогнуть. — Глупости! Все, все вы думали только об одном! Грабить, грабить, воровать, стянуть, слопать, сожрать, выпить, продать. Вы все, все русские сами разворовывали свои монастыри, сами и звали и первого самозванца и второго, а почему? Да потому, что надеялись побольше хапнуть при новом царьке! Милости новые получить, земли прибавить, золота. Разве не так? А зачем бояре в Тушинский лагерь ездили?
— Замолчи! Бесовский твой язык.
— А ваш святой Гермоген! Разве не он звал Владислава — разве не он польского королевича звал на ваш, типа помазанный трон?! А?! Что, нечего возразить? Вы сами готовы были продать власть ни за грош, только бы наплевать на все. Только чтоб медовухи было вдоволь, да кусок мяса пообильнее, лишь бы дома девка ждала потолще, да стол был накрыт пожирнее. А на дело вам общее, на помазанников, насрать вам всем было, насрать с красной горки в светлый день святого праздника!
— Тебе не понять, иноверке!!!
— Да! Покипятитесь! Сколько слов! А вы ими, словами-то этими, только прикрываетесь, только срам свой жаднючий, душу черную закрыть пытаетесь, а сами Владислава себе на престол звали! Перед Сигизмундом шею горбатили, золото ему носили, казну последнюю разворовывали, себе милости и чины выпрашивали! Каждый за себя! Каждый для себя! Чем я вам не подошла?! Я скажу! Власть маловата! Как я вам земли раздавать буду, когда за мной одна побитая собака была! Солидность не та! А вера та же! Сигизмунд, — ничего, что за ним вся Польша на вашу страну рот разевала! Лишь бы и подхалимам, и доносчикам, и перебежчикам досталось!
— В тебе обида говорит. Грех это. Мы кровью за порядок заплатили.
— Что, Великая государыня, не помнишь, как людоедничала в Москве?
Марфа шарахнулась от шипящей на нее панночки.
— Испугалась? Молчишь? Вкусные люди? А как вкуснее? Солониной, или жареные?
— Дура ты! — в сердцах вырвалось у Великой государыни.
— Что, не хочешь вспоминать? Сына жалела? Разве не твои гайдуки по улицам людей резали и жарили на кострах, а тех, кого не слопали — в огромных чанах солили?
— Тогда все, у кого оружие было, так делали. Если ты не съешь, тебя съедят!
— Вот и добрались мы до правды.
Марина устало поникла головой. Она высказала все, ну, может быть, не совсем все, но им же все равно не понять. Они сейчас опять свои лживые слова заведут про помазанника. Зачем она вообще стала все это выговаривать? Кому какое дело! Сказывалось нервное напряжение последних дней.
В возке повисла тишина, непонимание и неприязнь. Каждый думал о своем, укачиваемый движением возка. Слышен был скрип снега о полозья и редкое покрикивание возницы.
Монастырь встретил их пустым двором.
— Я велела всех убрать, чтобы нам не мешались. Куда, дорогуша, идти?
В голосе Марфы, как ни странно, не было нот враждебности, или ненависти. Речь была спокойная, но не нарочито, для демонстрации, а глубинно спокойна, и это подействовало на Мнишек.
Долго петляя по закоулкам подземелья, она вывела трех женщин к стене, на которой висела цепь с точно таким же браслетом, как у несчастной польки.
Все произошло так, как она и говорила. Стена рухнула и в свете факела сверкнуло золото тайных подвалов Кремля. Женщины ходили между небрежно и наспех сваленными в невероятные кучи сверкающими сокровищами, беря то одну вещь в руки, то другую.
— А, вот то, что надо!
Золотой ковчег завета распахнутыми крыльями сигнализировал о сохранности сакральной истины.
— Это что? Это же ковчег завета! Да?
— Да, так и есть!
— А почему? Почему он здесь? А внутри что? Скрижали?
Марина кинулась к ящику и стала открывать его. Властным жестом Марфа остановила ее.

— Пойдем, девочка, я думаю, он тут пока и останется.
— Но почему?
— Не время, милая, — в голосе монахини что-то дрогнуло. — Грешны мы слишком, сама говоришь, не время пользоваться этим.
Три черных силуэта двинулись к проему в стене.

ГЛАВА 23

Уже темнело, когда мы вышли из дома. Звонок Ариадны разрешил мои сомнения.
— Езжай сразу в консультацию. Покажись независимому доктору. А Петька обещал твою выписку забрать, или, даже, может быть, карту стыбрит.
Варианты отпадали. Александр уже ждал меня в машине.
Звонок Макса накрыл нас у входа в женскую консультацию.
— Шурик, если выспались, давайте сегодня туда снова заглянем. Попробуем все хотя бы приблизительно описать и заснять на хорошую камеру. И, как итальянка твоя сказала, обратимся к журналистам, к адвокатам. Найдем маленькую и ценную вещь, покажем.
— Почему думаешь у Днушки плохая камера? А… вещь! Ладно.
— Да ты Сондру тоже возьми. Она историк. Пусть найдет нам самое ценное и исторически узнаваемое. Да и второй экземпляр съемок тоже нужен. Другой камерой. Наверное, итальянка права. Можно связаться с журналистами, с адвокатами, поехать в Лондон, и оттуда выворачивать наш клад. Создадим свой фонд, свой музей, и дело пойдет. Короче, чего сидеть сложа руки. Нужно действовать, пробовать, искать!
— Может, Ариадне позвоним?
— Чем в меньшем составе мы будем туда наведываться, тем лучше, и, к тому же, больше шансов пока сохранить все это в тайне. Сам понимаешь — по краю ходим. И ключ не забудь.
— Какой ключ?
— К кладу, какой… Плиту возьми.
Саша убрал телефон.
— Это Макс, зовет снова в монастырь.
— Да, я слышала.
Низкое одноэтажное здание консультации выходило окнами прямо на проезжую часть — за стеклами мелькали белые халаты.
— Неуютно однако, — боксер хмыкнул.– Может, в другое место съездим? В платную?
— Тут те же врачи. А там еще неизвестно кто. Блатняки сидят, на хорошие деньги по блату устроились, — я вспомнила, как всегда говорила моя бабушка и улыбнулась, заметив, как во мне появляются, или проявляются несвойственные раньше интонации и слова.
Страх, который раньше я испытывала перед врачами и людьми в белых халатах, ушел.
Очереди, почему-то не было.
Доктор внимательно меня осмотрела. Латексные перчатки украсили вымытые руки. Я молчала.
— А когда вам делали кесарево?
Я замерла. Эти слова ударом коснулись моих висков, и даже спустя несколько мгновений я все еще молчала. Вот так придти и даже не наметить план, что сказать и как! Сказать, что я знать не знаю о кесаревом сечении — это вызвать ненужные вопросы. Сказать — да, делали, то значит не узнать ничего. Я решила сказать все, как есть.
— Доктор, а вы уверены, что это кесарево сечение?
— Деточка, почему ты спрашиваешь? У тебя все в порядке?
— Понимаете, я в коме лежала. И мне сказали, что это разрез для откачивания крови, из брюшины, — я говорила, торопясь и проглатывая слова, боясь сказать что-то не так, или произнести термины и названия неверно.
— Не пойму, что ты там бормочешь, милая. Ты толком расскажи. Ты почему в больнице оказалась? Осложнения беременности были?
— Нет, после аварии. После наезда.
— Ну вот, я же говорю. Тебя оперировали, чтобы достать ребенка. Почему ты спрашиваешь?
— Мне не сказали.
— Значит, ребенок умер, и тебя не хотели расстраивать.
— Да, наверное, умер, ему же еще трех месяцев не было.
— Деточка, в таком сроке не делают кесарево. У тебя большого ребеночка доставали.
— Разве такое возможно?
— Что именно?
— Посмотрите внимательно, это точно шов от кесарева? Может, они похожи, эти шрамы, мало ли что и для чего.
— Принципиальные отличия современных методик операции касаются разреза на передней брюшной стенке и разреза на матке. Разрез брюшной стенки может проходить по средней линии (нижнесрединный) или над лобком в поперечном направлении (разрез по Пфанненштилю). Последний обеспечивает лучший косметический эффект, но требует несколько больше времени для выполнения, дает меньше возможности для широкого доступа и сопровождается большей кровопотерей. В большинстве клиник России применяется в качестве стандарта кесарево сечение по Русакову. Особенность этой разновидности операции заключается в разрезе на матке. Разрез по Русакову производится в нижнем сегменте матки поперечно. Это снижает вероятность разрыва или расхождения краев рубца при следующих беременностях. Шов проходит параллельно мышечным волокнам.
Поверь мне, я тут не первый десяток лет работаю. Шов от кесарева я на ощупь отличу от аппендицита, — врач улыбнулась. Седой волос выбился у нее из под шапочки. Она поправила огромные очки. — Это шутка. Аппендицит — другой шов. Кесарево, — это принципиально оригинальный разрез. Ты что, думаешь, его как раньше, резали и так и оставляли, заживет — хорошо, нет, хоть плод спасти? Там сейчас вымеряется все до миллиметров. Это же не арбуз режут на рынке. У тебя на животе сделан технически грамотный разрез, профи, который все сделал как надо, вот, можешь сама линейкой замеры сделать.
Я встала. Доктор молча посмотрела на меня, видимо, осознав, что она мне рассказала, и какой смысл имеет определение назначения разреза для меня. Ее сестра с удивлением наблюдала, перестав заполнять карточку. Несколько секунд были слышны только шумы улицы.
— Спасибо вам, — я быстро вышла, не сказав до свидания и не забрав карточку.

А зачем? Я же не буду трясти их бумажкой против слов главврача. Но как же узнать теперь все? Значит, они резали меня уже значительно позже. И, скорее всего, просто доставали плод.
Саша ждал меня на крыльце. Он посмотрел на меня исподлобья, стараясь угадать, что произошло. Холодный ветер рванул на мне шарф, которым я закуталась поверх куртки. Белый с кистями шарф вязала еще бабушка, и почему-то я с удовольствием сегодня накинула эту нелюбимую раньше вещь.
— Что, — боксер шагнул мне навстречу, торопливо взял мои руки в свои огромные ладони.
Почему-то это прикосновение не дало мне никаких ощущений. Видимо, проблема, вопрос, которого не было еще несколько минут назад, заслонил все вообще. Почему я пошла сюда? Отчасти, чтобы проверить, а все ли у меня тут правильно срослось, просто чтобы не думать, что у меня все атрофировалось. Нет, я нормальная здоровая женщина, у меня все как у всех.
И тут оказалось! У меня был ребенок!
— У меня был ребенок! — выпалила я, без предисловий и вступлений, просто как поступившее и неосмысленное, что болталось у меня в мозгу, не зная, как и куда положить эту информацию, как к ней относиться, и что с этим делать вообще.
— Что? Шутишь? Может, будет? — он ласково обнял меня за плечи, и коснулся моего лба.
Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Он замолчал. Он тоже не знал, как к этому относиться.
— Это шов от кесарева сечения, — решила все-таки уточнить я и погладила себя по низу живота.
— А ребенок?
— А кто знает?
— Постарайся пока не думать об этом. Он был…
Наверное, он хотел сказать — мертвым… Но не смог, поперхнулся этим словом. Ни он, ни я не ожидали, что моя кома будет катиться как снежный ком, обрастая все новыми, неожиданными поворотами и болями, проблемами и вопросами. Что думал Александр? Я не знала. И не очень заморачивалась об этом. Я сама не знала, что думать мне. Матерью я себя не чувствовала, родительского инстинкта во мне не проснулось, я не ощущала тоски, — я ведь не видела этого ребенка, и не носила его девять месяцев в своем животе. Он не толкал мои ткани своими ножками, не просил спеть ему на сон грядущий, не требовал особого питания. Этот ребенок — его не было в моей жизни. Существовал только шов. Та пара месяцев, когда я осознала что беременна, не родили в моей влюбленной голове привязанности и нежности к растущему плоду. Нет. Тогда было только беспокойство, что скажет Митька.
Да, вот и тогда я волновалась. Значит, не все было так уж безоблачно уже тогда. Значит, и тогда я не до конца доверяла ему и не была уверена в его реакциях. Ну, зачем сейчас об этом. В любом случае, аборт делать я не собиралась. И знала, что как бы он не отреагировал, я смогу его уговорить, и Митька… Да Митька был просто моим Митькой, и больше ничьим. Моим, и моего малыша…
Мысли снова повернулись к Митьке. На ребенке ничего не задерживалось. Боль опять полоснула сердце. Перехватило дыхание.
— Что же теперь делать? В суд что ль подавать?
Голос боксера вернул меня к тому, что реально требовало решения. Решения… Какое может быть решение? Отмотать назад кассету и все исправить, узнать, что произошло, и чтобы рядом были близкие, родные, бабушка, Митька… Но я была одна… Что произошло. Как это узнать?
— Он мог быть мертвым. Он мог быть живым, — подытожила я ситуацию. — И они его отдали.
— Тогда почему не говорят — куда?
— Если бы в дом для сирот, или, как это называется, — детский дом? Они сказали бы, я думаю. Это ведь несложно — найти малыша. По дате рождения. У них должно быть зафиксировано, когда и что.
— Может, кто-то усыновил? И теперь он по типу…
— Может, они его продали?
— Сонь, страсти не нагнетай. Все выясним. Только вот как? В глаза они ведь другое тебе сказали? Да?
— Да.
— Так ничего не узнать. Придется, либо сыщика нанимать, либо Потапенко. Завтра Петька принесет карты, или что ему удастся раздобыть, и мы тогда по официальным каналам узнаем все, что сможем.
В голосе Александра чувствовалась большее беспокойство, чем у меня в душе. Ребенок. Мой ребенок. Больнее била мысль, что Митька бросил меня, и у нас был ребенок, что он не только меня оставил, но и своего ребенка, возможного, может быть, где-то существующего, отделённого теперь от нас. Обида — вот что с новой силой захолонуло сердце. Затопило его болью и горечью. Я как бы старалась отстраниться, может, инстинктивно, чтобы надежда не оказалась… Нет, не так, чтобы еще одна надежда… А наделась ли я? Да что тогда будет! Что я скажу Митьке!? Опять Митька! Да ничего я ему не скажу! Я его на порог не пущу. Кстати, как странно, я выгнала его, и он ушел. Так легко ушел, и больше не приходит, не звонит, не ищет меня, не караулит у двери.
Какая странная у парней любовь. Ну, выгнала. Ну и что. Сондра, остановила я себя. А что ты хочешь? Не знаю. Я была эгоисткой. Я хотела любви, для себя, чтобы любили меня, и чтобы стоял у подъезда с цветами, с котятами, со щеками, с конфетами, я не знаю, просто стояли у моей двери, чтобы сказать, нет, сказать… зачем сказать… нет, чтобы любить меня. Если бы меня Митька выгнал при таких условиях, вот да… Представим, что он попадает в кому, а я выхожу замуж… Нет, этого я даже представить не могла… Я даже рукой махнула, так смешно показалось мне все это представление. А что тут смешного, вот сплю же я с Сашей, целуюсь с ним, и мне хорошо. Это другое, снова отмахнулась я. Это совсем другое. Тут я не должна искать оправданий. Ни для себя, ни для боксера. Митька женат, у него сын. У него сын, про себя повторила я. И у меня тоже был, или есть, вряд ли, наверное был… у меня тоже был ребенок. В глазах померкло от ненависти и злобы. Вся желчь из печени выплеснулась мне в сердце. Он бросил нас, и меня и ребенка. Он один виноват в смерти ребенка! Он виноват в смерти моего ребенка. Своего ребенка. Нашего. Нет, моего ребенка.
Внезапно я очнулась. В темноте, молча мы стояли на крыльце гинекологической клиники, ветер с силой плевался холодным воздухом, играя кистями моего шарфа. Мы — это я и Сашка-боксер — брат моей подружки. Декорации. Не может быть, это не со мной. Это сон, туман, бред, постановка. Я должна стоять тут с Митькой. И не для того чтобы услышать, что у меня был ребенок. Был ребенок, неизвестно кто и, и даже неизвестно, жив ли он. А для того, чтобы приготовиться к родам, и, может быть, купить коляску нужного цвета. Нет. Все не так. Что за кошмар! Я должна стоять тут утром, солнце должно освещать наши улыбающиеся лица. Я жду ребенка. Рядом Митька. Он держит свою ладонь у меня на вспухшем пузике, в котором толкается кто-то смешной и гениальный. Так показывают все фильмы. Это же у всех так. Почему-то у меня получается странно.
Темно. Рядом человек, которого я, в общем-то и не знаю, брат подруги, отбившей у меня, коматозной, парня, с которым я только что крутила любовь. Ветер, какая-то кома. Все жили без меня три года. Митька… Кругом чужие… чужие все чужие… Нет даже бабушки… Чужие, враждебные… злобные… им всем плевать на меня… И у меня был ребенок.
— Поехали.
— Куда?
— Я хочу тебя покормить.
— Я ела.
— Послушай, хочешь, поедем в швейцарский ресторан?
— Нет, абсолютно нет.
— Почему?
— Потому что, Саш, ты только не обижайся, но я не знаю, я не могу ни о чем думать. Я не хочу, понимаешь, не хочу, не хочу ничего, никаких ресторанов, ничего. Я запуталась. Я не знаю, что мне делать. Что думать, что искать, куда идти. Я хочу знать, просто знать, что и как и куда делось, и почему я очнулась в другом мире, совсем другом. Я заблудилась. Перепутала миры. Я ушла из одного, а пришла в другой. А мой где? Где мой мир? Где моя бабушка?
Я вдруг опустилась прямо на ступеньки большого подъезда женской консультации и зарыдала.
— Ну что ты, успокойся. Ну что ты, — он нежно гладил меня по голове, потом вдруг поднял на руки и понес в машину. — Ну что скажешь, то и будем делать, что ты, волчонок мой, милая моя, как скажешь, так и будет.
Он посадил меня на капот и все гладил, и гладил мою голову, тихонечко прикасаясь к щекам, мокрым от слез, трогая уголки губ, свернувшиеся в гримасе отчаянья, поглаживая брови. Он не пытался целовать меня, не дышал мне в лицо, он просто гладил меня, как котенка, старясь прикосновениями отвлечь от того черного монолита неизвестности, который заключался в трехлетнем сроке моего отсутствия в этом мире., Черная дыра нарастала, чем больше я узнавала, чем больше я была тут, тем больше слущивалась чешуя моих иллюзий и представлений с реальности, осознание случившегося постепенно становилось четче и яснее, и горе усиливалось. Все было не так, как я себе представляла, все было по-другому.
— Может, я недоразвитая?
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего, — я немного успокоилась. Но сил воевать в больнице у меня еще не было. Нет, не это. Завтра. Завтра я поеду туда и узнаю, что стало с моим ребенком. — А может, Потапенко позвонить? Может, взять собой следователя?
— Сейчас?
— Нет, сегодня в больницу не поеду. Завтра. Завтра, может, позвонить этому Потапенко? Петр принесет карту завтра.
— Окей. Позвоним.
— А сейчас что?
— Поедем к Максу. Он же звонил. В Истру.
— Там и покушаем. Ладно?
Вместо ответа боксер привлек меня к себе осторожно, как драгоценность, которая может вот так хрупнуть и расколоться. Он провел рукой по моим косточкам, как бы пересчитывая ребра, и уткнулся мне в шею.
— Как скажешь, — повторил он и открыл дверцу.

ГЛАВА 24

Василич спустился в магазин. Когда-то, лет двадцать назад, тут была кулинария, небольшой закуток, в котором торговали готовыми и полуготовыми котлетами, и вареной свеклой. Капитализация сделала свое дело. Она изменила облик знакомых когда-то торговых точек до неузнаваемости. Там, где раньше размещались булочные — открывались супермаркеты, где были колбаса-молоко-соль-сахар — развешивались спортивные товары фирмы Адидас, объединяя несметные площади, и на немыслимых квадратных метрах висели пара штанишек и одинаковые куртки.
Василич лишь пучил глаза на все это новшество, но, ведь так сразу не повеситься, — любил повторять он и шел в нелюбимый им магазинчик, где, чтобы войти, нужно было притиснуться между свеклой и арбузами, толкнув задницей лоток с хлебом и ящик с пивом. Кое-как просочившись в лавчонку, где вместо котлет, свеклы вареной и капусты теперь продавали все, что можно было плюхнуть в рот, или кастрюлю, он пристроился в очередь, состоявшую из возникших к вечеру ненаших, а именно смуглых, черти откуда приехавших мужчин, с трудом разговаривающих по русски, но с упорством муравьев стремящихся сюда в поисках некого нечто. Цель поисков всегда была тайной для Василича. Пару раз в своей жизни он был на юге. Видел Черное море и горы. Вспоминая все это благообразие, он с трудом мог представить себе, что можно вот взять, просто так, по своей воле, все бросить и приехать сюда, чтобы в этом щелеобразном магазинчике покупать себе вечерами бутылку водки.
Водка что ль у нас лучше — автоматически подумалось Васильичу, пристроившемуся в очередь за гастарбайтерами.
За прилавком стоял тоже не очень белый парень. Из подсобки к выходу проплыл хозяин — весь в белом, пахнуло одеколоном. Василич попятился и вжался в прилавок, его черное, видавшие разные ракурсы, пальто могло и ненароком коснуться этой белизны. Разбирайся потом с ними…
— Ну ешкин кот, вот оно светлое будущее, — это когда черные бомжи — ходят в белых костюмах зимой и пахнут французскими духами. Чтоб я так пахнул, — вспомнились деду старые шутки.
— Слюшь, эти, ватэта, вотки, хароший?
Продавец искренне не понял и удивился:
— Шьито?
— Ватета хароший?
— Шьито?
— Э-э-э, ты чо? Ватета хароший?
— Шьито ватета? Э-э-э? Гавари, а?
— Вотки хароший? Ты дурак, да?
— Э-э-э, зачем дурак, ты х…!
Армянин-строитель сморщился, что-то вспоминая, повернулся к абхазцу-мусорщику и зашептал:
— Х…? Бла-бла-бла х…?
На лице оранжевого мусорщика проявилось потрясение, сменившееся улыбкой.
— Бла-бла-бла, сама х…, бла-бла-бла, песда! — и после паузы, радостно, — Му… к!
Строитель одухотворенно повернулся к продавцу и выпалил новые поступления словарного запаса:
— Сам х… песда. Тьи, му… к!
Продавец спарировал:
— Э-э-э, шьито?
Стоящий перед Василичем грузин не выдержал и, жестикулируя, разрулил ситуацию:
— Сльюшай, заибали, а? Мне тут еще стоять, да? Ти будешь х…, ти песда, ти му… к. Этому дай вотка харощий, а ти нах…, патом вазмещ, адин х…, как палавой орган ни панимаешь па-русски. Мине винбилидан.
Продавец вопросительно:
— Шьито?
Грузин в сердцах развернулся и ушел. Его крик из дверей потряс Василича до глубины души:
— Билять нирусская!
Василич усмехнулся, сероватые, небритые много дней щеки вздрогнули. Борода уже не росла от старости. Жалкие клочья он обрезал просто ножницами, чтобы не свисали, как у китайского борца. Не хватало еще и бантики тут навязать.
— Хорошо, что в Москве еще китайцев мало, а то тут такой мат бы стоял, — про себя пробормотал дед.
Вот, так-так, к чему пришел великий и могучий интернационал. Красивая сказка о Братстве народов, как и все атрибуты большого стиля той жизни, когда в современных супермаркетах ютились обычные булочные. Тьфу, вернее наоборот. Нет. Правильно.
— Большому интернационалу — большое плавание, — почему-то опять соорудил старик фразу, которая явно ничего не значила и ни к кому не адресовалась. — Теперь все готовы глотку перегрызть друг другу за место под солнцем.
Дед с тоской обернулся на холодное, темное небо в проеме открытой двери. Редкие снежинки падали, кружась, и, с явным нежеланием ложились на московскую мостовую. Странно, солнцем вроде и не пахнет. Василич только сейчас заметил, что в магазинчике даже окон не осталось. Все завалено товарами, с потолка до пола. Вечное царство электрики. Тьфу, сплюнул он про себя, мечтательно представив себе море, горы… В ушах заблеяли овцы, свиньи. Допился все-таки. Пора бы уже и завязывать.
— Дед, я тебя где оставил? — Дмитрий вскочил в магазинчик так легко и быстро, как будто вход не был завален ящиками с помидорами и пивом.
— Я не купленный, — огрызнулся дед. — Я сам по себе дед.
— Купленный, не купленный, пошли, мне машина моя нужна.
— Ага. Машина у тебя такая большая, что внутри помещался ее гараж.
— Остришь? Я тебе сейчас такое расскажу, острить отпадет охота.
— Да что ты можешь мне рассказать по сравнению с тем, что тут было две минуты назад. Дурак ты молодой.
— Пойдем, дед, мне срочно, ты тут до смерти будешь стоять?
— Если до твоей, то ждать недолго, могу и постоять. А чего ты то прибежал, то убежал, я за тобой не поспеваю, мне вообще нужно немного выпить.
— Дед, ты кто такой? Выпить хватит. Пора.
Дмитрий тащил деда за рукав его драного пальто.
Уже на улице, через открытую дверь, все еще были слышны сакраментальные фразы знакомого диалога:
— Вотки хароший?
— Шьито?
— Сюка!
— Ты х…!

Дмитрий сразу кинулся к компьютеру.
— Значит так, я буду выяснять дальше, а тебе, дед, задние. Ты должен подойти к Сондре и отдать ей вот эти диски. Нет, я тебе флэшку дам. Да, дай ей флэшку. Черт, дед. Откуда у нее флешка. Три года назад не было этого. Где она тогда посмотрит?
— А может, ты отдашь ей всю систему?
— Весь? А мне что? Я хочу это в милиции показать. Этому Потапенко. Пусть посмотрит. Это реальное доказательство. Надо же изъять все, сделать анализы, экспертизу.
Дмитрий суетился, то брал и закрывал ноут, то снова открывал. Куртка с потертыми рукавами, макалась в дедовы разносолы, все еще лежавшие тут на столе, в беспорядке, просто на целлофановых пакетах и упаковках. Кусок масла в рваной фольге цеплялся за Митькин рукав, и волочился за ним, оставляя масленое пятно на тыльной стороне.
— Да не суетись ты. Ты уверен, что тебе это надо?
— Я должен ей доказать, что я люблю ее.
— Цели ясны, а себе?
— Что?
— Себе ты доказал это? А машина это чья?
— Рано еще, дед, об этом говорить. Я не хочу так говорить об этом. Это только для Сондры. Вот, я дам тебе письмо. Ты не суйся. Там все написано. Вот, держи.
Он выложил конверт на стол.
— Так, я не понял, ты же, вроде, все это в милицию хочешь отнести?
— Я не знаю. А это вообще наказуемо еще? Она ведь не умерла. Только сбита была. Ну я докажу, что вот этот человек ее сбил. Это еще будет уголовно наказуемо?
— Минуточку, минуточку. Ты меня из очереди выдернул, чтобы тут обсуждать законы уголовного кодекса? Ты во что играть задумал?
— Не важно, дед. Хватит тебе пить уже,
— Я мало пьющий.
Дмитрий рассмеялся.
— В смысле — пью, а мне все мало.
— Неудачник ты, Васильич. Все у тебя не так, все не этак. Даже вот и не на улице, а так живешь.
— Покажи мне человека, который скажет, что у него все отлично, И я… ээ… ему явно нужно будет обратиться к врачу.
— Ну, ну, удача улыбается смелым.
— А потом долго ржет над ними. Плохо кончишь, парень. Ты как жеребец. Куда тебя несет, только не пойму.
— Решил поговорить? А немного позитива? Ты мне что монитор тряпочкой протирал? Ярлык стерся.
— Я вижу у тебя праздничный набор хромосом сегодня.
— Дед, а ты и в школу ходил? Я думал, ты свою клиническую жизнь тут прожил, с высоко поднятой из дерьма головой. Совместно с твоим вечнозеленым змием.
— Ух ты, думаешь — умнее всех? Все пчелы прилетели с медом, а одна, такая маленькая и вредная, с дегтем.
— Послушай, ты занесешь Соньке? Или что?
— И что?
— Начнется тогда светлое будущее…
— Да, в черной рамочке. Не нравишься ты мне, — деду надоело препираться.
— Послушай, мне столько всего нужно сделать еще… Я пошел…
— Иди, иди… Ты мне, друг мой, надоел, и идешь ты в ту сторону, куда надо.
— А куда, по-твоему, мне надо?
— Ты предал девку.
— Ну пошло, еще про разведку не забудь… Старое поколение. А может, мне нужно было в медучилище пойти? Или монастырь?
— Ты от меня-то чего хочешь?
— Вот тебе флэшка и письмо, отдашь Сондре. Сейчас ее дома нет, я смотрел, света там нет. Значит, потом отдашь.
— А ты сам где был?
— Вот представь, дед, в сыщика играл. Я все выяснил. Понимаешь?
— И чья была эта машина?
— Потом скажу, еще проверить кое-что надо.
— И в кого ты сейчас играешь?
— Что значит в кого? Ты уже спрашивал.
Дмитрий задержался на пороге кухни, обернувшись к Василичу, и с удивлением вдруг посмотрел на него.
— Да, люди очень любят играть. Игра ролевая. Игра под маской.
— Что значит ролевая?
— Ну, действую как муж, как любимый, как отец. Как начальник, как сын. Везде свои правила игры, часто не пересекаются.
— Ну и что?
— Да то, милашка ты мой, что у тебя роли потерялись.
— Я не играю.
— Не играешь? — дед вскинул брови, хлопнул рукой по столу так, что все подпрыгнуло.
— А чего мне играть? Я люблю ее.
— Это тоже еще одна игра. Поиск любви, называется…
— Не туда тебя, дед, занесло. Власть, слава деньги, — вот три кита, на которых все держится.
— А ты вообще потерялся. И роль забыл, и по-настоящему не умеешь.
— Все, дед. Я тебе оставил все. Все отдай ей. Я ушел. Она прочтет, сама ко мне прибежит.

ГЛАВА 25

За окошком показались купола Спаса. Эта церковь, долго служившая обычным складом, вдруг заработала, и все было восстановлено и покрашено. Бабушка, помню, никогда не ходила туда. Она часто рассказывала, как когда–то давно ее выгнали из церкви. Уж не знаю, как такое могло случиться, но легенда гласила, что озвученной причиной были бесовские глаза. Я вспомнила бабушкины карие глаза. С рыжинкой. Да, они были быстрыми, умными, насмешливыми. Если бы я не была ее внучкой и относилась к ней… хотя… и как родной человек, я часто называла ее язвой. Меня раздражало, что она всегда грубо и точно называла вещи своими именами. И это обычно происходило так внезапно, так вдруг, иногда так некстати, — так перебивало романтику и иллюзии, что я злилась, огрызалась, ругалась с ней, но потом всегда, спустя время, соглашалась, и даже удивлялась, как она смогла так точно и четко выразить и сформулировать то, на понимание чего мне потом понадобился значительно больший срок.
— Послушай, Саш, мы же за Максом едем? Или он нас там будет ждать?
— Не знаю, он ничего не сказал. Я думаю, он позже еще позвонит.
— Тогда давай в церковь зайдем? В Спас. Я там никогда не была, ты знаешь.
— Смеешься?
— Серьезно.
— О скрижалях хочешь рассказать? Они же спрятали их. Тебе не приходило в голову?
— Может, это тогда спрятали. А теперь человечество готово, в смысле священники готовы к тому, чтобы все это показать.
— Только я не пойду, ладно? Никогда не чувствовал себя там удобно. Я даже не знаю…
— Да, точно, ты прав, я же в брюках.
— Ну это же поправимо, малыш, у тебя шарф широкий — обвяжи им вокруг бедер, вот и юбка.
Я поразилась, как он быстро сообразил. Или это я стала тормознутая и не могу сложить два и два.
У ворот, на улице, стояла полная женщина в платке. Она усердно молилась на вход, и время от времени поднимала глаза куда-то вверх. Я остановилась. Железная решетка, выкрашенная черной краской, открывала в глубине двора, за храмом вид на домик с малюсенькими окнами, с трубами, с крошечными дверьми. Он тоже был свежевыкрашен. Все было нарядно, красиво, правда, немного кукольно. Наверное, там жили священники.
Внутри все было очень красиво, без дешевых подделок под Ватикан. Стены первой половины храма были покрыты матовыми фресками, латунные квадратные столы гипнотически сияли зажженными свечами. Во второй части, под куполом, висела огромная люстра из бронзы с маленькими врезными иконами. Она была похожа на корону, такую, какими их делали еще Нибелунги — плоским обручем, — только голова, на которую она годилась бы, видимо была не найдена, и этот символ отличия висел на черных цепях тут, в восстановленной церкви на Волоколамском шоссе. Поверх кирпичной кладки здесь были выложены мозаичные фигуры, черные и мрачные.
Недолго думая, я подошла к женщине, торговавшей свечами.
— Вот, у меня вопросы. По поводу скрижалей Моисея.
— Что? Ты свечку хочешь купить?
— Да нет, я хочу спросить о десяти заповедях.
— Купи свечку, поставь в поминовение. А десять заповедей — вот Библию купи.
— Так Христос же выгнал торговцев из храма, — не выдержала я.
— Что такое? Заблудилась? — на мой громкий голос подошел человек в черном.
— Возможно, — я критически посмотрела на священника. Во мне просыпался исследователь и историк. — Библия — вы допускаете, что в ней могут быть вещи, понятые или истолкованные не так?
— Деточка, — он ответил на мой взгляд ироничной усмешкой. — Хочется переписать Библию? План Бога и есть Библия, к примеру брак — план Господа, и чтобы семья была счастливой, надо руководствоваться именно словом Божьем.
— Да, но толкование может быть разным.
— Библия — и есть самое главное сокровище в жизни. Жизнь без Бога невозможна.
— Живут же.
— Тяжко. А почему тяжко? Почему суета сует?
— Библия — это исторический источник. А история всегда рассказывается по-разному.
— Иисус — реальность, прими его и ты поймешь, что такое жизнь, и как надо жить.
— Прими… Что принять? Что вы скажете, если вам принесут первый вариант скрижалей?
— Заповеди это то, что должно определять тебя.
Разговор начинал раздражать меня. То ли я не так формулировала вопросы, то ли он был магнитофонной записью на автоответчике.
— Но ведь большинство живут именно так. Я вот не убила, не украла, а толку?
— А ты хоть сама читала это место в Библии? Это, во-первых. Во-вторых, да будет тебе известно, что миф — не сказка, и, в отличие от выдумки, он всегда отражает определенным языком и образами реальную идею бытия. И, в-третьих, — почему ты уверена, что описываемые в Библии события не являются исторической реальностью.
— Почему? Я думаю, что история, она подвергается различным толкованиям. Даже более поздние источники написаны путано и содержат разночтения. Вот — Повесть Временных Лет — где события Древней Руси, так даже там, один князь — то сын, то отец другого. Даже такая путаница…
— Но Христос — это реальность.
— А Христа я не знаю. Как-то не представился.
— Так познакомься.
— Если представите, — я нервно усмехнулась. — А вот сами заповеди…
— Иисус сказал, не убий… но… если кто-то в сердце уже убьет этого человека… совершит грех. Грехи это твоя и моя сущность. Как Давид писал, во грехе родила мать моя, и как апостол Павел говорил, что то добро, которое хочу не делаю, а зло что не хочу… то есть, другими словами, заповеди дают тебе понять — во-первых то, что ты бессильный грешник и что ты ужасно болен, потому что то, что раньше, до согрешения было простым и несложным, к примеру, простить врага — теперь нам кажется очень трудным. Иисус и говорит, что Я есмь Лоза, а вы ветви, если ветвь не будет находиться на лозе, то засохнет, и не принесёт плода.
Он говорил быстро и гладко, и я даже не знала, как его остановить, и… слова запутались у меня в голове, и вопросы сами пропали…
— Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. Иоанна 15:5. Так что смысл твоей жизни — это встретиться с Иисусом, а потом ты поймёшь все остальное. Пригласи Иисуса в твою жизнь.
Я стояла и рассматривала батюшку. Довольно молодой, глаза черные. Верил ли он сам во всю эту лабуду, что говорил с такой скоростью мне сейчас? Черт его знает. Даже если бы захотеть, то понять эту околесицу было трудно. «Боль есть путь» — вспомнилось мне. Да, это намного проще, и главное понятнее.
— И с чего же, по-вашему, нужно начинать?
— Позови его. Гocпoдь Ииcyc, я нуждаюсь в Тебе. Благодарю Тебя за смерть на кресте за мои грехи. Я открываю дверь моей жизни и принимаю Тебя, как моего Спасителя и Господа. Благодарю Тебя за прощение моих грехов и за дар вечной жизни. Возьми мою жизнь в Свои руки. Сделай из меня такого человека, каким Ты хочешь меня видеть. Благодарю Тебя, Великого Бога. Во имя Иисуса Христа я молилась. Аминь. Искренне скажи, от всего сердца, и всё остальное Господь сделает Сам.
— Просто сказать? И все?
— Да, скажи.
— А он придет как, в плоти и крови?
— И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное. Книга жизни, куда записываются те, кто верит в Иисуса Христа. Да ты, мне кажется, и так всё знаешь, — он хитро улыбнулся. Это рождало сомнения в его искренности. — Причина, почему я с тобой стал говорить, в том, что я слышал как ты интересовалась про Моисея и заповеди. Искренен, или не искренен твой интерес… это уже другой вопрос. Моё дело рассказать, а всё остальное в твоей власти.
— А вы искренни?
— Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся. Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.
— А конкретно, что делать?
— Слова Иисуса о том, что дверь человек должен сам отворить, то есть с твоей стороны дело воли, решение, а всё остальное Господь сделает.
— Так просто?
— Да, все просто… Нужно начинать с какого-то действия. Духовного движения. Не отступай. Помни о цели.
— А цель?
— Цель очевидна — спасение души. Нужно придти в храм, подать записочки на богослужение, которое называется божественная литургия.
— А это платно?
— О здравии, об успокоении попроси Господа помочь от всего сердца. Не поддавайся негативу. Есть такое место в Библии, где Господь говорит, что — И если чего попросите у Отца во имя Мое, то сделаю, да прославится Отец в Сыне. Если чего попросите во имя Мое, Я то сделаю. Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди. Да ты возьми Библию, сама почитай.
— Я читала.
— Помолись, говорят, от этого становится легче…
Мои вопросы о скрижалях, об отношении к новому тексту как-то явно были тут не к месту. Все было сформулировано, обкатано, имело свою легенду, и дежурные слова ждали тут на каждом повороте сюжета.
— А вот как быть, если любимый кинул тебя? Больную и немощную, — попробовала я повернуть тему.
— Прощать надо.
— Что значит — прощать? Как?
— Прости от души.
— Он женился на моей подружке. А я лежала в больнице.
— Как часто бывает, что тот, кто плохо учится, — с новым всплеском говорливого энтузиазма начал батюшка, и я поняла, что все опять сведется к простому автоответчику. — Говорят, вот ты такой плохой, дубина, ничего не можешь, и никто не дает ему шанс реабилитироваться, или говорят, вот ты алкаш, алкашу не дают шанса исправиться. Был случай, поймали блудницу, хотели забить камнями до смерти, а Господь, ты помнишь?
— Я не могу его простить. Он предал меня. Поступил непорядочно.
— Кто без греха — брось в неё камень, а потом иди и впредь не греши. Дай ему шанс подняться.
— Подняться? А кто будет поднимать его ребенка? Я его прощу, а его ребенок простит потом меня? Что я отобрала отца у него — он простит? Как же я могу его простить? Процесс уже необратим. Если бы он просто бросил, я бы, может, и простила, но не так просто, все имеет свою цену. Прощение тоже. Но тут уже рожден ребенок. Придя ко мне, он бросит другую, и бросит сына, а это уже будет нечестно и не порядочно, в чем же тогда ваша религия, если вы учите непорядочности и лжи.
— Повторяю, мне кажется возмездие очень банально, а прощение как раз и есть то, что надо… К сожалению, мы, верующие, как зеркало, должны отражать Его, часто мы грязны из-за жадности, из-за гордости, из-за зависти и из-за нас невидно Его, Какой Он есть, но ты лично прими Его и лично познаешь… Его Любовь.
— По-моему, это дежурные ответы на дежурные вопросы.
— Когда знаешь, где оазис в пустыне с прохладной водой, то ты не сможешь молчать, и расскажешь другим. Ну что же — признаю свою неправоту в аспекте отношения к дежурным фразам, а с доводами твоими воевали уже, и не один раз, и вот… храм и опять стоит…
— А что вы скажете, если найдут первый вариант скрижалей, ну те, что якобы разбиты были. Не с запретами… а с истиной более высокой, которые… Моисей не решился даже показать поклоняющимся золотому тельцу.
— А зря ты со своими хихами так вот… Там много есть чего неплохого… тока… не пытаешься ли бисером играть? И изрек Бог к Моисею все слова сии, говоря: Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно. Помни день субботний, чтобы святить его…
— Это 10 заповедей — это все знают. А я о чем говорю… у него был первый вариант… — скрижали… — он их разбил. Что, по-вашему, там могло быть?
— Первые четыре заповеди по отношению к Господу…
— Да погодите вы, я это уже слышала. Он потом принес вот эту лабуду… — адаптированные заповеди для идиотов.
— Затем остальные шесть по отношению к человеку.
Видимо, ему не нравился мой язык, он не хотел обсуждать мою тему, и косил под глухого.
— Ну и что? По моему, мы не слышим с вами друг друга. И это неправильно. Заметьте, вы не слышите меня, а я не могу даже понять, что вы говорите.
— Так что про то, что Моисей получил 10 именно… а вообще говоря… 2 заповеди — слышать Господа и ближнего люби.
— Не в числе дело… а в том… что Моисей… увидя поклоняющихся золотому тельцу иудеев… — разбил первый вариант заповедей. И там было другое все.
— Зря поклонялись, сейчас бы мы с тобой про другое говорили бы, — неожиданно заговорил человеческим языком священник.
— Да, зря, — я тоже улыбнулась. — Но поклоняются ведь до сих пор… Что, значит, стало решающим при изменении текста заповедей? Поклонение золоту… таким образом… было введено вот это — не сотвори себе кумира… и про наказывающего Бога.
— Сами заповеди учат человека любви… Есть понятие закона Торы… есть понятие благодати, когда по вере.
— Все для древних… — а если современным языком — что первоначально хотел сказать Моисей. Смысл, так сказать…
— Авраам — Исаак — Иаков — Иосиф — Моисей…
— И что? Смысл… нужен… не история… а смысл, да и к евреям это уже не имеет отношения.
— Авраам получает обетование, то есть обещание по поводу сына.
— И еще не забудьте упомянуть о градации цен. От чечевичной похлебки… через 20 сребреников к знаменитым 30.
— Вижу, вы скептически настроены.
— А вы желали быть тут типа просветителем темных?
— Ладно, проще Адам родил Каина.
— Дело не в скепсисе. Не надо вещать… аки пророк первооткрыватель. Да… и Авеля.
— Каин… Потоп… Новое… Ной… Ной… Сим… Хам… Иафет… Сим… Авраам. Бог выбирает Авраама, чтобы создать Свой Святой народ.
— У вас случайно завтра не экзамен по теологии?
— Авраам — получает обетованную землю (Ханаан)…
— Ну… дальше что? — я смирилась, решила выслушать все до конца.
— Первое, главное для государства — территория (Ханаан). Затем через Иосифа (Египет) 400 лет народ 2 миллиона… обратно по дороге домой в Ханаан получает заповеди и закон для Нового Святого государства….задача быть светом и солью для всех народов…
— А суть законов? Ну и суть? Какова была суть заветов, потом адаптированных Моисеем для поклонников золота? — я все –таки не выдержала. Пора было уходить.
— Суть закона в любви… по отношению к Богу, она выражается в послушании и святости …к ближнему — в милости и поддержке.
— А как это, по-вашему, могло звучать?
— Заповеди — это и есть любовь. А не просто, мол нельзя с соседкой… Часто мы пытаемся себя оправдать… Бог есть Любовь, Заповеди Его тоже есть любовь. Крест Иисуса — то же любовь.
— А крест тут при чем? Иисус же… хотел денег подзаработать — и менял обмануть в храмах, хотя… нагорная проповедь с тем же смыслом… но крест-то тут при чем?
— Но завершение, или, так скажем, совершение заповедей это Проникновение Духа Святого в наш дух, как сказано у пророка… на скрижалях сердца напишу заповеди Мои…
— Крест???
— Так он и есть самое главное… Господь сказал, что без Меня у Вас ничего не получится…
— А что в нем?
— Так что крест — это и есть самое главное в понятии заповедей. Чтобы объяснить про крест… Вначале про Турцию. Про воров.
— Когда вор попадался, ему отрубали правую руку. Значит, дальше, когда вор попадался во второй раз, ему отрубали вторую, последнюю. И вот представь, тебя поймали, положили руку, достали острый и тяжёлый меч… И тут подхожу я… смотрю на тебя, ты такой ещё молодой… и говорю — стоп. Подождите. По закону Вам нужно отрубить руку вору. Рубите мою.
— А разве вы — вор?
— И на твоих глазах берут мою руку и рубят. Ты провинился, а вместо тебя рубят мою руку.
— И счастливый вор убегает? Вы серьезно это все?
— Вместо тебя… Пусть говорят про меня, что я больной, мне это не важно, я люблю тебя и я хочу, чтобы ты дальше жил полноценной жизнью.
— И воровал дальше?
— Иисус умер вместо тебя из-за твоих грехов, чтобы ты получил прощение перед Богом. Весь гнев за твой блуд, за твою зависть, за твою подлость, Иисус забрал на Себя, а тебе дал прощение.
— Тогда почему до сих пор вы говорите о грехах? Разве, следуя вашей легенде, с этим не покончено?
— Те плевки, которые ты заслужил, получил Иисус. Так вот, Иисус забрал на Себя наше проклятие непослушания закону. Сами заповеди — это только начало пути к Искренней Настоящей Любви. Любовь безусловная, голгофская. В ад идут не просто грешники, а не раскаянные грешники.
— Грешить и каяться?
— Ты грешник, ты крупно попал после смерти, ты на все 100% идёшь в ад, и твои рассуждения про то, что можно, или нельзя очень пусты и бессмысленны. Крест и есть завершение Любви.
— Тут и с ума недолго…
— Я тоже утомился, если честно… Грехи есть у каждого человека, и закон, как диагноз «рак»… А вот Любовь Иисуса и есть непосредственное лечение…
— Бог — есть любовь… — спекуляция все это… — для обычного человека непонятная.
— Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал сына своего единородного, дабы всякий верующий в него, не погиб, но имел жизнь вечную. (Иоанна 3:16)
— Если за все заплачено, почему не все едят?
— Что?
— Вы не слышите, что говорите, тут чушь собачья, противоречия на каждом слове, если он за все заплатил, то чего мы мучаемся? Задача только придти в церковь, да вечером за столом помолиться перед ужином?
— А что ты хочешь? Даже это не все делают!
— А все остальное — прости и прощай? Тогда, может, отменим уголовный и прочие кодексы? Чего мучиться?
— Каждый имеет право поступать, как ему хочется. Это свобода воли, но он должен помнить…
— Право? Вы говорите — право? Право быть лживым негодяем? Отступником? Предателем? А как насчет честности и порядочности?
— Это твое право.
— Право? Я считаю — это обязанность! Каждый должен быть честен и порядочен, в этом все дело, а вы говорите — «прощать», да вы не поняли, или врете все. Вы…
— «Прощать», а грешному воздастся…
— Да что воздастся-то? Если его за руку не схватить… что?
— По незнанию они такие, по глупости…
— По глупости подлости делают?! Представляю, чтобы они делали по умности!

Я вышла из церкви еле передвигая ноги. Разговор отнял у меня последние силы, хотя вряд ли я ожидала восторга по поводу своего вопроса. Ясно, совершено ясно, что они вышколены, вызубрены, что они затвердили свое — «бубу», и не способны даже воспринять то, что можно было бы вынести из подземелья. Но ведь они не купили это место. Люди и сами поймут, где правда. Без посредников!
Да что это я? Я никогда не верила и не ходила в церковь. Но, схема того, что есть высший разум, который упорно сдерживает агрессивную биомассу, планируя войны и потопы, чистящий и оберегающий ростки человечности на этой планете, — эта схема у меня в голове была, и чем больше изучала я историю, чем больше складывала картинок прошлого, тем непонятнее становились причины всяких социальных и военных катаклизмов без этого фактора. Как будто кто-то растил человечество как вид, пропалывая и формируя, культивируя и скрещивая, готовя для какой-то миссии, и давая выживать слабым, но умным, — убирая и убивая, вскармливая и создавая возможности, творя науку и технический прогресс, разделяя жизнь социума на политику, семью, школу, придумывая законы для выживания и ограничения… Безусловно, все религии — это всего лишь законодательства, правила, в том числе, учитывающие биологические особенности каждой расы — разве это был не повод для научного изучения всего этого наследия? Разве уместно в наше время простое толкование полуграмотными священниками документов, имеющих слои и противоречия источников? Послушав весь этот заученный набор слов, я начинала понимать, почему в 17 году сметено было все, не только царизм, но и религиозные чинуши, забубенные и многословные. Ну, куда столько пустых болтунов-то.
Макс и Саша ждали меня за воротами церкви. Александр улыбался, и лицо его показалось мне уже родным, вселяющим спокойствие. Я вздохнула, перевела дыхание. Спор был для меня еще слишком волнительным, я была не готова к таким испытаниям, и почему-то слишком возмутилась и разволновалась. Я почти задыхалась. Великан подхватил меня, поднял на руки, рванувшись от ворот.
— Мы тебя ждали, Макс подгреб сюда, поехали? Ты как?
Он всматривался в мое лицо. Не знаю, побледнело оно, или покраснело, но он хмурился. Теплая волна дома, родного и своего, исходила от него. И я успокоилась окончательно.
— Ты что, рассказала о скрижалях? — Макс подошел неслышно и заглянул мне в лицо.
— Нет, не волнуйся. А чего ты беспокоишься-то? Ты же хочешь найти вещь маленькую и ценную, я так понимаю? Чтобы журналистам показать нашей итальянки?
— Ну да.
— Ну вот, все равно все будет известно, чего скрывать, — я улыбнулась, Макс нахмурился.
— Но не сразу же. Нужно сначала застолбить права. Обезопаситься самим. А то…
— Ну да, я помню… ОМОН, дача Абрамовича….

Мы уже подъезжали к Истре, к любимому нашему кафе. В «Маэстро» встретили нас, как старых знакомых. Не спрашивая, засуетились на кухне, в подсобке.
— А может тебе, Сондра, обо всем этом книгу написать? — Саша положил мне руку на колено.
— О скрижалях? О том, как Моисей их написал, долго мучился на горе, и спустился …эээ — Макс закатил глаза. — О кладе, сокровищах.
Я только сейчас рассмотрела его. Усы, рыжие, спускались к уголкам губ, заворачиваясь прямо в рот, и давали возможность покусывать их время от времени и полизывать языком. Тонкие губы не имели формы, очерченной четко и явственно. Будь он женщиной, он не смог бы обрисовать свои губы карандашом, почему-то подумалось мне. Да, он мог бы мазюкать себе губы любой величины, потому что у них нет как очерка, так и рельефной грани. Две маленькие, извивающиеся, розовые… Тьфу, прервала я себя. Глаза были черные, смотрел он как-то исподлобья, постоянно усмехаясь и хитро прищуриваясь. Иногда он кокетливо хихикал. Белая, не загоревшая рука, с тонкими и маленькими пальчиками регулярно поднималась к усам и трогала их, поглаживая, как бы проверяя, все ли на месте. В нем было что-то женское, хотя и усатое. Я улыбнулась, ну и мысли. Черти что лезет в голову. Нос, нависал над всем этим, — и ртом и усами. И это была самая выдающаяся часть лица. Крючковатый, большой, длинный, — отличный нос, говорил о напористости и упрямстве. Хотя, какой из меня физиономист. Вот бабушка сейчас бы сказала. Слезы нависли у меня над нижними веками. Саша снова дотронулся до меня, похоже, он не спускал с меня глаз.
Да, бабушка бы сказала, что-нибудь меткое и неприличное, и характеристика приклеилась бы к нему, как ярлык.
— Если писать, — включилась в разговор я — то о том, что бы могло дать надежду всем. Не о кладе, а о тех, кто ничего не находит. А то пишут, в основном, и фильмы ставят, если… кто-то что-то нашёл, кто-то выиграл в лотерею.
— Зато какое зрелище. Ну не смотреть же, как живёт средний россиянин на зарплату, позволяющую ему купить комп два раза в жизни. Другое дело, — сокровища, красивая жизнь… все такое…
— — Что же, без блеска золотых монет и писать не о чем?
— Ну почему, можно о блеске алмазов.
— А ты напиши про правду, — Саша обнял меня за плечи.
— Писать и надо про правду, про неудачи, про то, как выжить без золота и без любви.
— Что же это получается, удача… — это проигрыш? — тут же подхватил, кокетливо хмыкнув, Макс.
— Так и есть.
— Можно про обычную жизнь, ты же наблюдательна, Сондра, а внутрь положить полезное, обучающее быть человеком в настоящем смысле.
— Типа как в Карамазовых, история, а внутри притча о сеятеле, — а усач был начитан. Я удивилась.
— Достоевский показал четыре вида существования — помнишь?
Я замотала головой.
— Фёдор — полный грешник. Дмитрий — серый верующий (вроде и с Богом, вроде и с миром). Иван (полный атеист — философ). И младший — верующий так, как надо.
— Алексей вроде бы звали… — я начинала вспоминать фильм. — А в чем там концовка?
— Фёдор — полный грешник, скажем так, асфальт… семя упало, но бесплодно… в конце его убивает его незаконнорожденный сын (так скажем, грех его вводит в могилу). Иван — сухая земля — сходит с ума. Дмитрий — почва с терниями, попадает в ссылку, где раскаивается и начинает верно верить). Ну и последний — Алексей — приносит добрый плод и идёт в мир, неся любовь.
— Алексей.– он же в монахи уходит.
— Ему старец Зосима говорит, иди женись и иди в мир, неся благую весть. Если бы писать, то писать со смыслом.
— Да… ты прав.
— Да, Сонь, думаю, что пора тебе сменить тему и начать что-нибудь новое, — Саша все-таки поцеловал меня в щеку.
— Ладно, посмотрим, надо в себя еще придти… для начала.
— Лучше я в тебя, — шепнул он мне на ухо, но Макс, услышав, громко рассмеялся.
— Да пора нам уже.
Монастырь встретил нас снегопадом. Белые крупные снежинки медленно падали из невидимых облаков, как из распотрошенной подушки. Процедура повторилась. Ворота, маски, замки, камни, спуск в подземелье, стена, — и вот оно, — я снова увидела то, что не поддавалось описаниям. Даже команде археологов понадобилось бы много времени, чтобы просто описать все. А ведь нужно было это классифицировать, нарисовать, определить принадлежность во времени. Я зажмурилась, представив все это не в темном подвале, в свете наших ламп, а в стеклянной витрине музея, в лучах прожекторов, очередь, толпу народа, стремящуюся увидеть эти невероятные свидетельства прошлого. Да что там говорить, — все это революция в сознании, в науке, в истории. Я поморщилась, вспомнив разговор со священником. Представляю, какая борьба развернется вокруг скрижалей!! Это будет война на смерть. И кто-то должен будет умереть. Вряд ли каменные скрижали. Я как раз дошла до ниши, где стоял ковчег завета. Не зря они его скрывали. Нужно было перестраивать церковь, переписывать писания. Менять толкования. Вот что бывает, когда начинают трактовать, не имея достаточно источников и…
— Сондра, — ты эксперт. Ищи. Ты чего стоишь? Мечтаешь что ль?
— А что искать? Давайте возьмем скрижали! Уж ничего более ценного тут нет.
— Сонь, Шурик, конечно, боксер, но три каменных плиты он не вытащит.
— Да вытащу.
— Почему три?
— Так ключ, и две скрижали, 60 на 70. На мне будет оборудование.
Я обернулась к сундукам.
— Ну я не знаю, так сложно сразу сообразить. Что тогда драгоценность?
— Да брульянт, и желательно побольше.
— Брильянт ищи, конечно.
— Алмаз. Тогда не было огранки, которая и … — я открыла один из сундуков в нише с ковчегом. — А что алмаз. Он же исторически неузнаваем. Ну алмаз и алмаз. Камень и камень.
— Да, но если большой.
И тут я остановилась. Прямо посредине открытого сундука лежал камень. Величиной с орех, он казался простым булыжником, случайно попавшим в сверкающее жемчугом, сапфирами и изумрудами золотое великолепие. И это, как по заказу, был огромный алмаз. Я взяла камень в руки и потерла его пальцами, он засверкал в свете моего фонарика. Внутри чистого и прозрачного, как родниковая вода, кристалла струилась прихотливо извилистая трещина, которая узким, сложным ходом пробуравливала насквозь все его тело. Тонкая и непрямая — она до боли что-то напоминала мне, но что?
— Ну что?
Ко мне подошел Саша и усилил освещение, направив свой фонарик на искрящийся предмет. Вспышка света внутри драгоценности высветила и мое сознание.
— Да боже мой! Это же знаменитый алмаз Соломона! Этот камень подарила Соломону…
— Суламифь?
— Нет, не угадал. Этот алмаз привезла ему в подарок царица Савская. Видишь, внутри него ход. Это была загадка ее, — и вопрос заключался в том — как туда продеть нитку.
— Везет, вот раньше женщины были, задаривали настоящих мужчин алмазами, — Макс оказался сзади.
И тут что-то произошло, я не сразу уловила, что это было за резкое движение, без единого звука, только взмах руки, и странный звук. Я обернулась, но почувствовала только резкое колебание воздуха, — все произошло мгновенно и молча, как в немом кино.
Потом, я долго вспоминала и думала, как все это было. Видимо, Саша обернулся к Максу. И тот этого не ожидал. В руке его сверкнуло лезвие. Оно мелькнуло несколько раз, с характерным звуком, приближаясь и исчезая, погружаясь куда-то, в мякоть человеческих внутренностей. Эти движения зафиксировались у меня в памяти, как на диске записывающего устройства. Не понимая, почему сверкает металл, я просто смотрела. У меня даже возникла мысль, что Макс нашел какой-то известный клинок, но боксер качнулся и как-то необычно двинулся в сторону. В тот же момент, он выпрямился и резко взмахнул рукой. Ладонь была сжата в кулак. Кулак был направлен в междуглазье Максу. Тот, не издав ни звука, отлетел в сторону, вернее, назад, с глухим звуком соприкоснувшись с каменным полом подземелья. Почти сразу, нанеся удар, Александр упал. Я ошалело молчала, осознавая то, что происходило, не шевелясь и не понимая моторики события. Наконец, до меня что-то начало доходить. Я нагнулась к боксеру. И увидела кровь. Черная, стеганая безрукавка была распахнута, серый свитер заливала вязкая темная жидкость. Красное пятно расплывалось по ткани быстро, как чернила на старой детской промокашке.
— Сашенька, родной, что… — я дотронулась до него рукой.
И тут он попытался приподняться. Фонтанчики крови рванулись над поверхностью порезанного свитера.
— Беги, беги отсюда, он сейчас очнется. Беги, беги, — прошептал он…
Я направила фонарик в сторону Макса. Вокруг его головы натекала лужа знакомой жидкости, затекающей в трещины и щели между неровной кладкой подземелья. Это не оставляло сомнений в его состоянии.
— Мобильник где твой? — я выхватила у него из кармана телефон.
— Дурочка, уходи, тебя убьют здесь вместе с этим.
Я нажимала на кнопки. Под такой толщей земли мобильник не работал.
— Перестань, Сондра, — почти прокричал Александр.– Тут сейчас будут у тебя два жмура. Ты что, хочешь нашу мусорню обогатить? Они ж тебя рядом тут закопают… за эти статуи. А такого бугая ты не сможешь вынести на себе.
— Да не шевелись ты, — я кинулась к нему, и прикрыла ему рот ладонью. — Я выберусь позвоню.
— Клад…
— Какой на фик клад, сейчас, погоди, скорая тут в Истре, две минуты — машина будет. Не шевелись только, родной, я мигом.
Но он снова сделал движение, и вид новых фонтанчиков ужаснул меня.
— Лежи, я тебя умоляю, лежи, ради меня, не шевелись, я мигом, только поднимусь. Я всех сейчас вызову, всех, не бойся.
Бегом, бросив свою дурацкую палку и прихрамывая на одну ногу, я бросилась к люку, на ходу нажимая на кнопки. Телефон сработал уже на лестнице.
— Алло, скорая, человек с ножевыми ранениями, истекает кровью, — Новоиерусалимский монастырь, — я орала что есть силы.
Набрала 911, номер не отвечал. Вообще не было связи. Милиция.
— Где? — переспросили меня в милиции. — Новоиерусалимский монастырь?
— Вот ты где, — я вздрогнула, услышав знакомый голос Ариадны. — Ты чего орешь? Решила всех монахов перебудить?
Расширенными глазами я посмотрела в темноту, осветленную толстыми хлопьями, смачно спускавшимися на землю. Сквозь снег вынырнула фигура девушки. Плохо понимая, что делаю, я заорала во весь голос. Ничего не произнося, я просто орала в люк, как ненормальная.
— Да ты обезумела, Сонька, что происходит?
— Сашка. Звони. Макс ранил боксера. Он и тебя вызвал? — вдруг сообразила я о причине внезапного появления толстушки. — Всех решил по очереди убрать. Вызывай скорую, черт возьми, скорее.
И я снова заорала в полный голос, что было мочи.
— Это верно, не вынесем же мы такого бугая на себе.
— Помогите, — кричала я, и просто так вопила без всяких слов.
— А это зачем? Монахи сейчас выбегут.
— Я этого и хочу.
— А где он? Внизу? — деловито поинтересовалась Дна.
Я была уже на земле. Она стала спускаться по лестнице, осторожно ставя ноги.
— А Макс? — услышала я снизу.
— Увидишь.
Ко мне бежал человек. Я пошла к нему навстречу, в надежде, что он уж точно знает, кто сможет придти на помощь в этот час, сюда, и быстро.
Поняв в чем дело, монах не стал много говорить. Я протянула ему мобильник.
— Ножевые раны, вышлите машину в монастырь. В музей, внутри монастыря, ножевые раны.
Услышав эти слова, я бросилась вниз, к боксеру.
Около него сидела прямо на полу Днуха. Боксер улыбался. Я зажала руками его раны, и ощутила липкую теплую жидкость, которая не реагировала на мои руки.
— Сашенька, только не шевелись, хорошенький, сейчас будет скорая. Местная, истринская, врачи сейчас… они едут уже, миленький, только не умирай, ты же сильный.
— Лю…, — шевельнулись растянутые в улыбке губы боксера, и он замер, — Девочки, уходите, я один тут… уходите, Сонь, уходите, вас тут размажут. Я один тут…
— Что? Ты лучше молчи, не говори ничего, потерпи немного, молчи, хороший мой — я лепетала что-то тихо, зажимая инстинктивно дырки на свитере. Кровь уже залила весь пол вокруг него. Сняв с себя кружевной вязанный бабушкин платок, я подложила его ему под голову. Слезы капнули на Сашино лицо, он снова улыбнулся. — Я слышал, как ты орала, — теперь-то хоть, а? Уйдите. А… я не смогу тебя защитить…
— Ага, еще скажи, бросьте меня тут.
— А там кто? Скорая нас найдет?
— Там монах стоит.
Ариадна достала свой телефон, и он заработал у нее даже тут, на глубине этих метров земли. Она что-то долго и быстро говорила по-итальянски, потом по-английски, потом снова по-итальянски.
— Сонь, я хочу тебе сказать, это я был тогда… это я… я… я тогда тебя…
Звуки послышались от входного люка.
— Это врачи, милый, сейчас все будет хорошо.
Я боялась отойти от него, и только, повернув голову, окликнула:
— Мы тут, сюда идите, сюда.
Ко мне подошли двое. Сзади толпились ещё какие-то люди. Деловито врачи нагнулись над боксером. Они делали свою работу, не удивляясь и не обращая внимания ни на что. Разрезав свитер, они оценили и осмотрели раны.
— Так, а там кто? — вопрос прозвучал гулко и неожиданно.
Я совсем забыла про Макса.
Медики работали без слов, хорошо понимая взгляды друг друга.
— Нам потребуется помощь, — обернулся один из них к монахам. — Нужно вынести его отсюда.
— Отойдите, не мешайте, — обратился он ко мне, и только тут посмотрел на то, что было вокруг.
— Вы кино снимаете? — почему-то спросил он.
Носилки дружно подняли. Я пошла следом, едва волоча ногу.
То, что увидели мы на поверхности, было невероятно. Яркие прожектора были направлены прямо на люк подземелья. Я остановилась, не имея возможности разглядеть, что происходит. Громкая итальянская и английская речь слышна была отовсюду. Я сделала несколько шагов в сторону, и натолкнулась на Ариадну, уже протягивающую ко мне руки.
— Что это? Макс что, правда, вызвал журналистов, чтобы показать…
— Это я вызвала. Заранее. А сейчас дала им команду.
Люди с камерами спускались, поглощались и всасывались подземельем. Прожектора следовали за ними.
— Это прямой эфир. Все уже в эфире. Вот смотри.
Она сунула мне под нос свой компьютер. На экране мелькали знакомые очертания злотых вещей, подвала, — иностранная речь сопровождала этот видеоряд.
Я оглянулась. Носилки с Александром грузили в машину скорой помощи.
— Поезжай, я тут буду контроль держать.
Сильно прихрамывая, я бросилась к скорой.
— Про скрижали… не забудь, — уже из машины крикнула я.– Покажи их камерам.
— Не волнуйся. Поезжай. Сказала уже. И скажу. Буду держать тебя в курсе.
Машина выезжала на Волоколамское шоссе, прямым ходом направляясь к Истре,

ГЛАВА 26

Потапенко снова стоял перед домом Сондры. Василич держал в руках ноутбук и что-то бормотал. Следователю уже приходилось встречаться с ним. Внимательный старик проходил свидетелем по делу о покушении на жизнь Сондры Андреевны Волковой. Тогда он настаивал на том, что девушка была сбита не случайно. Он упорно талдычил свое — ее хотели задавить. Не пьяный, а реальный наезд, покушение на жизнь.
— Ну а я что могу сделать? — Потапенко никак не мог взять в толк, зачем он все еще стоит и слушает, когда и так все было ясно.
— Понимаешь, Сергей Леонидыч, мил человек, он доказательства нашел. Понимаешь. А я Сондре передать должен. Я подумал, я тебе передаем. А ты сам и разбирайся. Зачем заниматься самосудом? А этот парень сам хочет разобраться, и сам порешить что ль того, кто наехал? Я не хочу в этом участвовать. У парня от учебы и девок крыша съехала.
— Да, Василич, что ты говоришь, каких девок, он от жены свалил, Сондра его не пустила. Он, можно сказать, в монастырь ушел.
— Ну и пусть себе ушел в монастырь, а меня под монастырь нечего подводить. Его дело молодое, он может себе позволить и посидеть, да даже хоть и в монастыре, а мне… да как же я буду там, без… не… я привык. И собака у меня, кто кота опять же кормить будет?
— Ладно, пойдем, посмотрим, что тут у тебя. Только дело это ведь давнее, хотя и срока давности еще нет. Ну, пошли.
— А куда идти-то?
— А ты найдешь, где там этот файл.
— Да машину он нашел. Во всех видах ее заснял.
Они уже двинулись к подъезду, когда с визгом во двор завернул лексус Мити.
— А, вот и он сам. Он сам тебе все сейчас расскажет.
— Дед! Ты еще… ты передал? — заорал тот еще из машины. — Ты поговорил с ней? Или предал?
— Дмитрий? Лисовский?
— Да я.
— Вы были у отца дома в пятницу 12 в 4 часа дня?
— Да что я там потерял? Почему вы спрашиваете?
Потапенко протянул ему свои документы.
— Ну что?
— Со счета вашего отца сняты три миллиона евро.
— Ну, а я-то тут при чем?
— А кто, кроме вас, мог войти туда, включить компьютер, залезть в базу данных, открыть счет, перевести деньги.
— И куда я перевел их по-вашему? На свой счет что ль? За кого вы меня принимаете? За идиота?
— Почему за идиота? — Василич схватил парня за рукав куртки. — За олигофрена. И агностика.
— Дед, ты, я вижу, литературку подчитал. Ладно.
Телефон у него был уже в руке. Номер набрать не составило труда.
— Отец, что случилось? Почему передо мной стоит следователь и обвиняет меня в воровстве?
— Вот, возьмите трубку, это вас, — он бросил мобильник следователю.
— Да?
— Мы уже нашли номера счетов. У нас уже есть имя. Мы ищем его, но не найдем никак. Это Макс Фокин. Все счета, все на его имя. Можете подключить ваши каналы для поиска.
— Что же вы раньше молчали?
— Мы думали, что накроем его тут. Известно, что из Москвы он никуда не уезжал.
— Ладно я запущу в поиск этого парня. Макс Фокин. Ясно.
— Что? Что Макс?
— Вы его знаете?
— Ну, как облупленного и сваренного в одном котле класса.
— Забавно. Как же он оказался в квартире ваших родителей?
— А это у Насти надо спросить. Крутит шашни на все стороны.
— Она мне ничего не сказала, — осекся Потапенко.
Он вспомнил, что какой-то парень выходил как раз в тот момент, когда…
— Ладно, родители его уже ищут.
— А что вы хотели сообщить Сондре Волковой?
— Доложил-таки? Это не ваше дело.
— Почему, как раз мое. Я занимался им.
— Занимались. Оно и видно. Позанимались, как на пианино гаммы проиграли, поиграли, позанимались, а я вот раскрыл его. Я знаю, кто наехал на нее. Я сам ей все расскажу.
— О! какая встреча.
В подъезду подходил Петр.
— Господин Потапенко, вы, я вижу, задержали уже всех.
— Сондра что, дома? — Митька прыжком оказался рядом с медбратом. — ты к ней идешь? Она что, дома?
Он укоризненно оглянулся к деду.
— Нет, дома нет, но они сейчас с Днухой подъедут. Я на лестнице их подожду. А ты не прыгай, силы есть, сходи лучше в магазин. Купи мне пивка.
— Откуда они едут? Сашка с ними?
— Александр в больнице. Его один товарищ оприходовал до фонтанчиков. Гы. А сам в ящик сыграл. Боксер его в гроб вогнал, Макса этого. Днуха звонила, да вы что, еще телевизор сегодня не смотрели что ль?
Петр удивленно уставился на остановившую его троицу.
— Макса Фокина?
— Понятия не имею. Да вы включите телек.
— А что?
— Да там наши девки — главные героини дня. Сашка же… с картой своей– клад нашли они, там — не счесть алмазов в каменных пещерах — запел он.– То есть мы. Я тоже там был, когда нашли. Ну вот, прямая трансляция и идет оттуда. Сашка в больнице– спит после операции. Днуха коматозницу домой везет… — тоже поспать. На ближайшие три часа мне тоже сон обеспечен.
— Какой клад. Что ты несешь?! Каких пещерах? Где?
— Да тут недалеко. В Истре. Новоиерусалим — слыхал? Вот там, в подземелье.
— А Сашка тут при чем?
— А карта его была. Да что, вы включите. Там тонны золота. Вот я получу свои проценты. Заживем. Красота.
— А Сондра где?
— Ну ты тупой, я с дежурства иду, по сто раз повторять должен?
— Где они?
— Едут, только из Истры выехали.
— По какой дороге? По Волоколамке?
— Да, я посижу тут, если не возражаете. Подожду их, а то у меня для них бумаги.
— Вас, я думаю, тоже заинтересует. У Сондры двойня была.
— Что? Да ты совсем рехнулся, какая двойня?
— У Сондры — были близняшки — двойня. Два мальчика.
— Откуда они могли знать на таких сроках
— На каких сроках? Малыши — родились в нормальные сроки. Я даже не знаю, говорить как. Один, правда, умер сразу, а второй — не знаю, не понял, долго читать было, там надо разбираться, что написано.
— Покажи.
— Да пошел ты.
— Машина у твоей подруги какая?
— Бентли.
— Чего?
— Чего, чего, вот такая у нас Днуха.
Дмитрий резко повернулся и побежал. Никто не успел среагировать, хлопнула дверца, и, — Дмитрий резко рванул с места и уже на полном ходу вырулил со двора.
— Ээээ…, я где-то видел уже знакомую картину. Там все закончилось огненным шоу и Потапенко. Эх, с вами и в клубы ходить не надо. А тут вы сразу. Ну ладно.
Потапенко тоже засуетился.
— Нам нужно за ним. Ты можешь предупредить Днуху-то? — незаметно для себя следователь заразился сплоченностью этой команды. Предупреди ее, а я вызову себе патрульную.

Дмитрии мчался, как мог. Он не хотел допустить, чтобы… а что собственно он не хотел? Он выяснил, что и как случилось в тот роковой вечер, когда Сонька его не дождалась. Твердая уверенность, что он вернет свою любовь, что все будет как раньше, заползла в его сердце, не спросясь, и калачиком свернулась, успокоено посапывая и ожидая минуты. Нужной минуты для решительного разговора. Он приготовил все, фотографии, слова, действия. Соньку он никому не отдаст. Ну ошибся. Но ведь врачи сказали — безнадежна! Почему он должен был сидеть там, рядом, сколько она там была — целых три года — это же вечность. А Настя, да плевать на Настьку, она сама виновата. Возможно даже больше, чем он мысленно допускал. Но Соньку он не отдаст. Нет, это его, его волчонок, он не отдаст ее никому, не то что какому-то Шурику. Она просто не знает, просто еще не знает, а он, Митька, ей раскроет глаза, он все для нее, все узнал, и пусть… Что пусть? Не важно, пусть все несется в тартарары, он будет стоять до конца, она не может вот так просто…, да он знал, она любит его, любит, это невозможно скрыть, невозможно, чтобы Сонькина любовь прошла. Все могло рухнуть, все могло быть разрушено, весь мир мог лететь к чертям, но не чувства его Соньки! Если прошла Сонькина любовь, то в чем вообще можно быть уверенным в этом мире? Его сумасшедшая Сондра, волчонок его собственный, она не может и не сможет жить без него, все наладится. Все будет хорошо. Просто она обиделась, и теперь дулась, но он не даст ей долго дуться. Ну да, ошибся, ну случилось, но он не виноват, врачи…
На горизонте показался серебристый бентли. Машина была как из другого мира, случайно заблудившаяся, вынырнувшая не в тот портал, хотя на газ там явно не нажимали, не используя на всю катушку мощность двигателя. Днуха ее водит по правилам, — улыбнулся Дмитрий и посмотрел на сплошную разделительную полосу. Она по правилам, а он — нет. Резко крутанув руль, он въехал на встречную сторону, надеясь посигналить Сондре, он резко снизил скорость. И вот тут, из-за едва двигающегося бентли вынырнул несущийся на всех парах КамАЗ. С горящими фарами, он явно не успевал среагировать на незаконно появившееся препятствие.

В только что возникшей на их пути машине мелькнул силуэт Дмитрия. Его профиль я могла узнать даже… А может, мне Митька уже мерещится? Ну да, когда постоянно в голове, как шило в заду, Митька, да Митька. Нет, парень был явно не Митькой, откуда он бы тут взялся? Я только успела задать себе этот вопрос, как машины не стало. Яростно поглощавший пространство грузовоз смел, стер его с горизонта. Ариадна с силой ударила по тормозам. Сзади в нас врезался еще кто-то.
— Да что ж за страна такая, машину приличную взять нельзя. — Днуха потерла свое больное плечо.
— Там, там, — я подняла руку и вытянула полусогнутый палец. — Дна, там Митька сидел.
Я смотрела на смятый кусок железа, который только что был машиной. Искореженный кусок металла не горел, и это вселяло надежду.
— Митька — это твой что ль? — Дна была кратка и категорична. Она называла вещи своими именами. Я тоже про себя называла все еще его моим. Да, я так и говорила — мой мертвый Митька. Я решила считать его умершим. Но от этого совершенно не становилось менее тревожно, или менее больно.
Днуха хлопнула дверью.
— Выйти сможешь? Пойдем, проверим.
Сзади уже слышны были сирены. Странно, подумала я, какая у нас стала милиция за три года — только столкнулись, и уже едут. С трудом я вышла и поплелась к разбитому железу. То, что я увидела, не добавило мне сил и энергии. Пепельные кудри смешались с кровью. Нет, они не были в крови, они именно смешались с кровью. Кудри отдельно — кровь — отдельно. Потому что эти волосы — нельзя было испачкать. Митькина шевелюра, блондинистые пепельные волны свисали ему на глаза, а глаза… а глаза смотрели прямо на меня… Голубые, бездонные глаза, как два аквамарина. Боже мой, как можно сравнивать глаза с драгоценными камнями. Как это цинично. Камни не видят, и никогда не будут давать их владельцу эту способность… Эти глаза тоже уже ничего не видели…
Сзади уже командовал Потапенко… а я стояла, смотрела, как его погружают в скорую, опять в скорую…
— Митька, — прошептала я, — Я не хочу, чтоб ты умирал, Митька…
— Ты едешь?
Дна подвела меня к своему бентли и засунула внутрь.

Я сидела в вестибюле, не в силах ни уйти домой, ни подняться к Саше, ни пойти к Митьке. Мертвому Митьке. У меня отсутствовали желания. Зачем Дна снова привезла меня сюда.
— Ах ты, сука, — знакомый когда-то голос прозвучал у меня над самым ухом.
Я подняла голову, плохо соображая что к чему. Перед моими глазами мелькнуло знакомое лицо. Но я все еще не могла узнать его.
— Что, сука, мало тебе? Ты у меня отняла мужа, теперь брата, теперь что? Ты, небось, и клад хочешь забрать?
— Настя, — узнала я обладательницу голоса.
Ах да, она же теперь жена Митьки. В голове все начинало путаться. Нет, была женой, вдруг прояснилось, была, потому что Митьки больше нет.
— Добилась своего? Что? Мертвый теперь. Добилась, да? Не доставайся же ты никому? По этому принципу жить решила? Убила Митьку, брата чуть не угробила со своими приключениями. Что заплесневела, на похождения потянуло? Мало их я тебе организовала на твою задницу.
— Что?
— Дурак Сашка, не мог сбить, как следует тебя, я же сказала ему все, надо было самой поехать тебя убрать, гадина, сука, стерва, как я тебя ненавижу, ну ничего, я тебе не дам жить все равно, ты думаешь, вот так все просто? Убила Митьку и будешь жить спокойно? Я скажу Сашке, он тебя уберет, и на этот раз без…
— Ты чего разошлась-то, женщина? — сзади появилась Дна.
Потапенко подходил, торопливо поправляя очки.
Значит, сразу не убьют, почему-то подумалось мне. Голова еле-еле ворочала мозгами и импульсами, глаза вообще смотрели на мир с трудом.
— Ты посмотри, Митьку убила моего. Сука мстительная.
— Ты дура совсем. Она его к себе не пустила. Ты спасибо ей сказать должна, что она его тебе оставила. Не стала семью разбивать.
— Не стала разбивать? Да она просто сука, которая никого и ничего не любит!
— Любит, милая, любит. А вот ты….
— Что ж она его не взяла-то? Скажи, не простила… И где ж по-твоему любовь-то? Я бы простила, и сына бы его как своего любила б. И его пустила и простила б, и…а эта просто давится своим гонором.
— Дура ты, она тебе его оставила, сыну твоему.
— Сыну?! И где он? — Настя уже орала так, что, похоже, ей нужно было выбрать другую профессию. — И где теперь наш папочка? В гробу? Мы бы алименты получали, мы бы видели нашего папочку каждую недельку бы, мы бы могли бы с ним поговорить, мы бы… а теперь, где наш папочка теперь? А? Папочку она нам оставила, сынишку пожалела. Убийца. Взяла бы, да Митька бы к нам через неделю бы прибежал бы, нужна ты ему. Он и тогда не особенно убивался, сразу ко мне трахаться пришел. Сразу же, как узнал, что ты того, все… копыта откинула.
— Минуточку, значит, это машина вашего брата? — Потапенко протянул фотографии Насте. — Значит сбил Сондру ваш брат по вашему желанию?
— А тебе-то что? Вы дело закрыли, вам и дела нет, мало ли что, все уже закончилось, с девкой ничего, вот она живая сидит перед тобой, сука, а мужа моего Митьку убила. Вот, — убийца!
— Дело закрыто, дело открыто, — открыть его снова в связи с обнаружением новых обстоятельств и новых улик, причем неопровержимых, которые нашел ваш муж, погибший, — добавил Потапенко, понизив голос. — Вот фотографии машины вашего брата, в ней кровь, принадлежит Сондре, в ней ключи, от квартиры Сондры. У вас же дома был найден мобильник, принадлежащий Сондре. Что вы скажете против этого всего?
Я встала.
— Что? Меня сбил Александр? — только сейчас до меня стало доходить что-то кроме смерти Митьки.
— Да, — почему-то тише сказала Настя. — Я его об этом попросила.
Она больше не смотрела на Потапенко. Она ни на кого больше не смотрела. Опустив голову, Настя теребила свое обручальное кольцо.
— А он сказал, что любил меня, — удивленно добавила я, ни к кому особенно уже не обращаясь.
— Ну любил, но ты же была Митькина, а Митька мне был нужнее. Мы созданы друг для друга.
— Если Сондра Андреевна будет ходатайствовать о возбуждении нового дела, то вам придется отвечать. Срока давности тут нет. Вы будете?
— Как же так? — я стояла и задавала свои вопросы, тоже уже ни на кого не глядя.
— Сонь, ты будешь ходатайствовать? — Потапенко подошел ко мне, и почему-то дотронулся до моего локтя. Наверное, я как-то не так выглядела в тот момент.
— Нет, — произнесла я, и все рухнуло, мир провалился в темноту.
— Убийца! — последнее, что я услышала — истошный вопль Насти.

— Ну слава богу, — похоже, что Дне суждено было стать моим постоянным первым впечатлением при возвращения в мир.
Я сидела все в том же вестибюле, рядом стоял Потапенко и… никого…
— Только не оставляй меня здесь, — я схватила за руку Аду.– Поехали домой уже. Что мы тут делаем?
— Как скажешь, солнце.
Потапенко помог мне добраться до машины.
— Поеду-ка я с вами, девоньки. Вечно вы в приключения попадете. Какое-то притяжение у вас. Нехорошее.
— А вы что — громоотводом будете?
— Может и буду.
— Ростом не вышел, — рассмеялась Дна.
— А я от шаровых буду отводить.
Откуда-то из сумки Ариадна достала термос и налила мне в кружку ароматный кофе.
— Глотни, еще поживешь, вот балда. И что тебе эти мужики?
Я молчала. Не хотелось ничего говорить и даже думать. Все было стерто. И старое и новое, стерто напрочь, выкорчевано. Было так хорошо, и даже не больно. Я закрыла глаза и больше ни о чем не думала, просто старательно вспоминала параграфы из институтских учебников. Даты, события, выстраивая их в череду эпох. Эта игра меня так увлекла, что я не заметила, как мы подъехали к подъезду.
Петр спал прямо на полу, в пролете между этажами, подстелив на каменный плиточный пол свою куртку, подложив под голову вязанную шапочку. Он уютно посапывал.
— Даже будить жаль.
— Петька, вставай, хватит дрыхнуть. Давай, что принес.
— А может, Соньке поспать немного? — Потапенко и не собирался от нас отставать. Похоже, он решил бесповоротно не отклеиваться от нас, пока Ариадна не уедет.
— Надо посмотреть. Тут так все сложно. Вот смотрите сами.
Днуха сразу прошла на кухню. Она кормила свой дух реальной, физической пищей и не собиралась давать ему голодать.
— У тебя, подруга, было двое пацанов, — с места в карьер крикнула она в коридор, я еще только снимала куртку, — Петька мне рассказал. — Один умер. А второй, вот сейчас почитаем, что там написано.
Я, в который раз за сегодняшний день, замерла. Да что же это такое! Это что ниагарский водопад испытаний? Чтобы — если выживу, стать самой сильной?
— Вот, — из внутреннего кармана крутки Петька достал бумаги. — У тебя были два мальчика, тут смотри — тут все данные. Вес, у одного, другого, параметры, рост, объем грудной клетки. У одного, а второй…
— Два мальчика. А где же они?
— Да чего тут разбирать эти каракули. Поехали в больницу, там разберемся. Что тут написано — не понять ничего, — бумаги листал уже Потапенко. — Вообще дело серьезное, я бы поехал с вами.
— Тогда чего ждать, — к нам в коридор вышла итальянка, у нее изо рта торчал бутерброд.
— Ну, ты мать, а мне хоть чего соорудила бы.
— Вот всем по жвачке, держите, — в руках у нее была тарелка с горкой бутербродов.
— Послушай, тут какие–то формулы, похоже на расчеты. Да что ж это такое?

Больница встретила нас оцеплением. Аридна предусмотрительно оставила машину за углом, увидев людей в омоновской форме. Автоматы угрожающе чернели своими оками смерти.
— Гы, — хмыкнул «Хирург», а где тут дача Абрамовича? ОМОН я вижу, я вижу даже грузовики.
Действительно, в глубине, за забором, стояла пара военных тяжеловозов. Туда спешно заносили какое-то оборудование.
— Нельзя, — путь преградил человек в штатском.
Потапенко достал свои документы. Тот кивнул. Молча мы прошли внутрь корпуса. Тут никого не было, но это вряд ли кого-то из нас могло удивить. Эти коридоры никогда не мельтешили людьми — врачами, больными, или медперсоналом. Тут и посетителей я никогда не видела. Мы прошли дальше. И вот здесь ужасное зрелище поразило нас и испугало. Прямо на лестнице лежали трупы. Я узнала главного врача, он утопал в луже крови, прислонившись к перилам, поперек ступенек, уткнувшись ему в колени, застыла женщина, которую я тоже помнила. Несколько трупов было в коридоре. Кровь заливала пластиковой пол, и ручьи этой страшной влаги текли нам навстречу, еще не застывшие и не подсохшие. Характерный запах уже заполнял эти стерильные помещения.
Потапенко открыл дверь ординаторской. Несколько кроваво-белых тел лежали в беспорядке, набросанные кое-как. Непонятно было, то ли они убегали, то ли какой-то гигант просто бросал их в дверь, не беспокоясь о том, как и в какой позе они упадут и застынут. Один лежал у окна. В руках у него были зажаты исписанные от руки бумаги.
— Я думаю, нам лучше отсюда уйти. Мы явно тут ничего не узнаем, — Петр, бледный, шел за нами, как попавший в ад грешник, ожидая наказания и сковородки.
Потапенко оглянулся на него.
— Похоже, тебе здорово повезло. Что поспал немного на плиточном полу у двери Сондры.
— Я не уйду. Я хочу узнать, куда все делось. Кто же мне ответит теперь?
Мы шли дальше, натыкаясь на мертвые тела в самых невероятных позах, перешагивая через них, скользя и с трудом удерживая равновесие в этом, таком жутком сейчас, месте.
Наконец, мы нашли людей в штатском.
— Послушайте, что тут происходит?
— А вы что тут делаете?
— Я следователь, вот документы. У нас есть сведения, что тут пропали…
— Мы все знаем, уже все под контролем. Но аппаратуры нет. Кто-то вывез.
Без всякого сговора, мы переглянулись. Дна подмигнула мне, и Петр вздохнул.
— А что… вы кто?
— ФСБ. Мы давно следили тут, — тихо сказал человек в сером костюме. — Использовались военные секретные разработки, по которым…. Короче, это еще недоработанные технологии. Рано ими еще пользоваться. Они украдены были. Мы хотели их вернуть.
— А что за технологии?
— Вам это не понять. Это крутая физика. Медицина завтрашнего дня.
— Какого же завтрашнего, когда их у вас, из под носа, Абрамович спер, — Петька все-таки высказал свою версию.
— У меня пропал ребенок, — я сказал это как только могла громко.
— Ах, ребенок. Это да, это самое лучше для них было.
— А где мой ребенок?
— Все, девушка, после этих опытов, дети погибают.
— А в чем смысл?
— Смысл в том, что излучения здорового мозга перенаправляются на организм больного человека, на мозг тех, у кого уже ничего не фурычит. Понимаете?
— Нет. Это реликтовое излучение?
— Ну я же говорю. Нет, использовали метод магнитно-резонансной томографии, метод, при котором используется эффект резонансного поглощения атомами электромагнитных волн. Человека помещают в магнитное поле, создаваемое аппаратом, при этом молекулы в организме разворачиваются согласно направлению магнитного поля. После этого радиоволной проводят сканирование. Изменение состояния молекул фиксируется на специальной матрице и передается в компьютер, где проводится обработка полученных данных. При помощи этого метода регистрировалась активность различных отделов головного мозга. Это проще и сложнее одновременно. Больные органы пациента попадают под администрирование мозга малыша, или другого, совершенно здорового человека. И его организм восстанавливается, при этом убивая источник излучения….
— Постарайтесь сказать так, чтобы мы поняли.
— Все дело в резонансе. Понимаете? Здоровый молодой мозг дает свои волны на старые изношенные ткани, и они восстанавливаются, и ваша печень становится как у младенца.
— Стволовые клетки? — Дна решила уточнить.
— Да какое там, стволовые, детский лепет. Это технология совершенна, без побочных эффектов, это медицина будущего. Все дело в том, чтобы вовремя остановиться, и дать возможность жить дальше здоровому, а они подключали намертво, пока шли волны, — использовали до капли. Я и так вам много сказал.
— Значит, мой ребенок мертв?
— Да, тут много погибло. Здоровых. Они смотрели у кого органы здоровы и подключали их к тем, у кого были проблемы. Места менялись.
— То есть?
— Да что я вам объясняю. Все, идите отсюда, пока я вас не забрал. То есть — больные становились… Их органы становились здоровыми, а… соответственно…
— Но если, вы говорите, есть такая технология резонанса, то они могут и любого человека подставить…
— В том-то и дело, нужно подключать к аппаратуре. К тому же, все это недоработано… Это все очень серьезно, и много вопросов морального аспекта… человечество к этому еще не готово. Сами понимаете. Будут жить одни, и умирать, только родившись, другие. А люди, как звери…

Мы вышли из больницы молча. Даже хирург в этот раз молчал, впечатленный видимо тем, что остался живым. Мы шли по алле парка к тому месту, где Ариадна оставила машину. Снова пошел снег. Он медленно кружился, падал, и таял на лбу, на щеках, на губах. Это возвращало к реальности и логике. Последние события вели к безумию, мне так казалось. Все, что случилось со мной за последние сутки, могло свести с ума даже очень здорового человека, а я… я должна была проходить восстановительный период. Иногда мне казалось, что все это не со мной, или я не так встала, или это сон. Все было перевернуто с ног на голову, ходило вверх ногами, всеобщее безумие, или… или была безумна я? А может быть, я одна была здорова, а кругом ходили ненормальные, не понимавшие обычной, простой, человеческой логики, по которой нельзя сбивать, или убивать любимую девушку, нельзя, если любишь, бросать человека в больнице… да что говорить…
Навстречу шел черный, во всяком случае, очень смуглый, явно южного происхождения, человек. За руку он вел маленького мальчика, смешно и старательно переступавшего маленькими ножками в поношенных штанишках.
— Привет Мустафа, — бросил ему Потапенко. — Ты куда? Не на работу ли с малышом?
— Да, вот жена забастовала, сказала, возьми малыша с собой сегодня, ей там уйти надо, по своим делам….Пришлось взять самого маленького.
— Можешь не ходить в больницу. Там сегодня твои услуги точно не понадобятся. Там все в ОМОНе. Тебе вряд ли это нужно.
— О, спасибо начальник У меня, правда, документы в порядке, но лучше лишний раз не светиться. И так меня уже с тем случаем три раза допрашивали.
Мустафа развернулся и пошел рядом с нами, малыш потянулся ко мне и взял меня за руку. Он улыбался. И тут меня словно током обожгло. У него были абсолютно голубые глаза. Он смотрел ими так хитро, прищурившись, смотрел на меня абсолютно Митькиными глазами, и выражение лица было точно такое же, как у моей бабушки. Такое всезнающее и немного дьявольское.
— А где вы взяли этого ребенка?
Я остановилась и присела рядом с малышом на корточки.
— А что там, в больнице ОМОН? Что-то не так там, товарищ начальник?
— Да не зови ты меня так. Да там сплошные трупы. Место преступления там. Тебе туда лучше точно не ходить.
— Послушайте, это ваш сын? — я рассматривала малыша во все глаза.
Все вдруг остановились. Столпились вокруг ребенка, услышав в моем голосе что-то неладное.
— Только правду скажи. Мустафа. Где ребенка взял? Украл?
— Я скажу — на помойке подобрал — поверишь?
— Как?
— В больнице я чистил трубы. Ну за бинтами полез грязными, руки мне вытирать, все равно любой бинт чистый, и там в куче бинтов смотрю, тельце, я взял, а оно запищало.
— Черт. А когда это было?
— Да давно уже, не вчера. Он новорожденный был, даже пуповина у него не обрезана была. Ну, я его в сумку и бежать. Испугался, что меня за руку поймают. Сам не знаю, чего испугался. Что увидел такое.
— Как же ты ходил после этого в такое страшное место?
— Ну не буду же я показывать малыша и объяснять — так, мол, и так, вы тут умные врачи, живого ребенка в корзину кинули. Скажут — слишком умный, да? Ну я его принес. Домой.
— Это мой ребенок, это мой ребенок. Отдайте мне его. Это мой, — я села прямо на асфальт мокрый и покрытый тающим снегом, рядом с малышом. Я взяла его за маленькие ладошки и не собиралась его отпускать.
— Да бери, только мы уже к нему привыкли.
— Я вам заплачу, — Дна присела рядом со мной.
— Нет, нельзя этого, я вам помог, вы мне потом поможете, а за дите нельзя платить, я честный человек. Берите, только что б все по закону, проверьте, я знаю, ведь есть такие анализы, а то пацана…
Я прижала малыша к себе, и снова весь мир поплыл, но уже в другую сторону, в теплой волне возвращения домой.

ГЛАВА 27

Марина Мнишек стояла и смотрела, как суетятся монахи, заделывая провал в стене. Все было аккуратно приготовлено: камни, состав, — все быстро и проворно принесено сюда и сложено для нового сокрытия тех сокровищ, которые украл и спрятал Лживый Дмитрий Первый.
Она отстраненно наблюдала за суетой черных фигур. Спрашивается, зачем они искали все это золото? Своровал один, и прячут теперь другие. И чем они лучше того, первого и лживого? Да и чем они отличались от него? Им и дела не было, настоящий ли он сын Ивана Грозного, или самозванец. Марина вспомнила, как часто слышала его клички, или это было подлинное его имя…. Грубые, нелицеприятные реплики неслись им вслед и в Тушино, и потом, позже. Все всё знали, и всем было все равно… Да не было у них ничего, кроме живота и кармана. Своего. Вот и сокровища Византии опять скрылись и от солнечного света.
Зачем ей все это? Скорее бы уже все закончилось. Возбуждение от увиденного сменилось апатией. Непонимание всего этого мира обездвиживало и убивало. Объяснения лежали не в вере, не в стране, не в языке, и даже не в покрое платья. Оказывается, все врут. Все абсолютно, и даже папа, который нес веру, и был ответственен за толкование слова божьего, его попросту прятал. А может, он не знал? Марина махнула рукой. Не важно, это уже было все не важно.
Она снова представила мертвого сына и мужа. Все рухнуло. Все что она любила.
«Тому бог свидетель, что печалюсь и плачу я из-за того, что о тебе, моя надежда, не ведаю, что с тобой делается, и о здоровье твоем не знаю, хорошо ли ты, моя надежда, любимая-с, дружочек миленький, не даешь мне знать, что с вами происходит, мой-с ты друг, знай, что у меня за рана, а больше писать не смею!»
Эту записку своего разлюбезного милого Дмитрия она помнила наизусть. «Птичка моя любимая, сердце мое, верь мне…»
Как долго она хотела услышать эти слова. Как долго в поисках поддержки и силы обращалась к отцу, королю, папе. Никто не хотел отвечать ей, почувствовав, что могут иметь то же самое, но без нее. И только этот человек, говоривший на ее родном языке без акцента и погрешностей, только он один понял ее, стал ей другом и единомышленником. Не сразу это произошло. Не сразу… Долгие месяцы тушинского заточения, оба безвластные пленники, они соединились в одно… Она бросилась в любовь с головой… А может, и без головы… Как она была уверена в их победе! Венчание. Все как хотели эти русские, по их правилам.
Но все было напрасно. Все тщетно. А любил ли он ее? Ее Дмитрий… Ее ли он был? Сомнения закрадывались в остывающую душу. Безумство своих чувств, ее готовность на все была несоразмерна с его поведением, словами, действиями. Неужели и он всего лишь использовал ее? Так же как и отец, и король, и папа… Поманил пальчиком, зная, что побежит как собачка, потому что… Да, всего лишь прикрылся мной, как царицей, подтверждающей его права на русский престол… Но и ему было все это совершенно все равно… Он просто боялся конца и предвидел его… Но любил ли он ее? Любил ли он так же, как она его любила?!
— Поистине, приде отступление: отступиша бо человеци от истины и от правды, отступиша братолюбиа и нищелюбиа, отступиша целомудриа и чистоты, — Марфа заметила ее в стороне и подошла к ней.
Ее голос, низкий и громкий оглушил польку, совсем сгорбившуюся под тяжестью своих мыслей.
— Что вздрогнула? Думаешь, за тобой пришла?
— Нет, мне все равно. Просто, он тоже предал меня.
— Кто?
— Дмитрий.
— Тьфу, что за девка, и у смерти на краю все о любви талдычит. Ты написала исповедь?
— Почти ничего.
Марина посмотрела на Марфу долгим взглядом. Огромные глаза наполнились слезами и предательски блеснули.
— Давай сюда, — монахиня протянула руку.
— Вот.
Тонкая кисть держала лист бумаги, пальцы, нечеловечески хрупкие, истонченные, под стать запястью, выглядели нереально игрушечными рядом с широкой и загоревшей рукой Марфы.
Марфа посмотрела на торопливые строки.
«Ложь — главное зло, которое я встретила на этом свете. Надеюсь, в другой жизни его не будет. Сама я тоже повинна в этом грехе. Каюсь, господь всемогущий в любви, в безмерной и вседоверчивой любви к отцу, к семье, к Польше, к королю, к мужу своему и к сыну. Любовь моя не имела границ и разума. Им доверяла я без критики, верила, ослепленная…»
Нежизненно тонкая рука Марины вздрогнула.
— Верила, — тихо прошептали ее губы.
«Им я верила… Господи, а верить нужно было только тебе… В этом каюсь я».
— Иди, пока в возок садись. Поедем обратно, а там уже и отпустим…
Полька не понимала, что говорили ей. Она просто слушала звуки, но в слова они не складывались, лишь становились фоном ее мыслей. Она не плакала, и глаза высохли.
— Да она и не слушает меня. Ты слышишь? — Марфа взяла ее за худое, узкое, покатое плечо. Таких в России не встретишь. — Поедем сейчас, а потом уже отпускаем.
«Птичкам моя, — вспомнилось Мнишек слова в записке Дмитрия. «Отпускаем», — снова прозвучало во внешнем мире. Словно птичку, — подумалось ей.
И тут она четко и близко увидела глаза Марфы. Та усмехалась.
«Воля божья» — пробормотала Мнишек и пошла к выходу. Она брела по подземелью сначала медленно, потом ее шаги все убыстрялись и убыстрялись. И, наконец, она побежала.
Возок стоял тут же, во дворе, внутри, за стенами монастыря. Она подошла и оглянулась вокруг. Запряженный конь стоял совсем рядом. Ворота были раскрыты. Рывком, не думая, полька подбежала к коню и легко вскочила в седло. С места она рванулась, пустив коня галопом. Вон отсюда, подальше от этих лживых и грубых, непонимающих и не отвечающих за свои слова и клятвы людей.
Ветер разметал ее светлые, спутанные волосы. Белое чистое поле встретило ее слепящей искристостью солнечного снега. Голубое небо и солнце, — вот все, что было, и этого было вполне достаточно для счастья.
— Свобода! Вот оно счастье!
Марина гнала во весь опор. Все, что она хотела — это убежать, очутиться дома, в Польше. И к чему были все эти приступы гордости и самобичевания. Она не может быть позором семьи, потому что она — божий цветок, которому сам боженька дал жизнь. И все, что цветку надо было — это солнце, и голубое небо, и вот этот белый снег, и ветер, и вот так мчаться, и не смотреть в лицо этим женщинам, и не разговаривать на этом варварском языке, и не слышать, не слышать больше воплей и угроз. Она летела и летела, и казалось, все уже осталось позади.
Звук выстрела она не услышала. Кровавое пятно на груди расплылось на красном бархатном кафтане бесцветным темным местом. Волосы замерли в полете, и тонкая фигурка самозванки рухнула в искрящийся ледяными алмазами белоснежный сугроб. Черные вороны, чувствуя добычу, закружились и закаркали в ближайшем лесочке.

ГЛАВА 28

Мы медленно шли с Ариадной и Ваней по дорожке, вдоль нашего дома. Малыш говорил по-русски с трудом, но вполне меня понимал.
— Вот, все позади, — вздохнула Днуха. — Ты довольна?
Я кивнула и посмотрела на маленького человечка со смешным бабушкиным лицом и Митькиным взглядом.
— Что делать будешь теперь?
— Не знаю, как-нибудь выкручусь.
— Там ведь нам от сокровищ положено что-то.
— Да не важно.
— Ты знаешь, я тебе кое-что принесла.
Она полезла в свою огромную сумку и достала папку бумаг.
— Тут описание всего, что там нашли, и фотографии, и еще там диски с очень хорошими, подробными снимками. Тебе может пригодиться. Знаешь что.
— Что?
— Я вот не понимаю, почему этот клад не достали? И вообще, откуда он взялся-то?
— Я думаю, что после падения Константинополя и взялся. Тут и гадать нечего. Привезли. Вот на эти, видимо, деньги и построил Иван 3 новый Успенский собор, заложил Архангельский собор, начал строительство нового каменного Кремля, Грановитой палаты и Благовещенского собора. Откуда он денег взял после монголо-татар?
— Но почему они спрятали все это?
— Ново-Иерусалимский монастырь — никоновское творчество. А Никон был враг жидовствующих.
— Жидовствующие — это кто? Это что, евреи что ль?
— Да нет, была такая традиция, называть все ереси — жидовствующими. Это утвердилось еще в Византии, в первой трети 8 века. Они вечно все опасные для христианства явления обозначали как иудейские. А сам Никон, был иосифлянином.
— И что это значит?
— А то, что они считали, что рядом с исполнительной властью должен стоять настоящий ум, взращенный страданиями и отказами от плоти, духовный, настоящая мудрость. Понимаешь? Чтобы все было в гармонии, а не в стяжании. Чтобы кто-то, ну хоть кто-то у власти думал об истинном благе общества, а не о своем собственном.
— И?
— Ну, то, что он, я думаю, припрятал этот клад для того момента, когда все это будет не разворовано по сейфам, ну по подворьям, не каждому в карман, не растащат, а все будет использовано для развития и… не знаю…
— А разе общественное благо — не тугой карман у каждого?
Я рассмеялась, посмотрела на маленького Ваньку.
— Знаешь, Днуха, я думаю, что карман, это вообще к делу не относится.
— А как же скрижали? Почему церковь спрятала скрижали? Это же их.
— А что их? Там за ерунду готовы были глотки друг другу перегрызть. А ты бы им — «боль — есть путь». И все остальное. «Страдайте»… Они золото в кубышках считают — и присматривают, у кого чего стырить — а ты им — «страдайте».
— Короче, я хочу подписать с тобой договор, ты знаешь, я решила сделать бизнес на этом кладе, а ты напишешь каталог, описание, свою версию, короче, — «исследование и версии», пусть даже и фантастичные. Я издам книгу. И дам тебе аванс.
— Ты что, решила мне милостыню подать?
— На самом деле, у меня уже есть контракт, просто я сама не смогу написать. Вот смотри.
Она снова порылась в сумке и стала трясти какой-то бумагой.
— Мой процент с тебя — человеческий. И тебе хватит. Согласна?
Я промолчала.
— И знаешь что, — продолжила она.– Напиши там что-нибудь такое, современным языком, созвучное тому каменному, от Моисея. Что-нибудь этакое… типа… Существуют законы, по которым изменения в одной части вселенной мгновенно влияют на другую. Энергия, которую мы тратим тут, у нас на земле, влечет катастрофу там, где обитает более разумная часть. Ну как? И дальше что-нибудь такое — в космическом пространстве существует независимый высший дух, приводящий в движение материю, и мысль — его главный атрибут. Точно так же и единый Космос объединён в материальном и духовном смысле. В космическом пространстве существует некое ядро, откуда мы черпаем всю силу, вдохновение, которое вечно притягивает нас, и мы чувствуем его мощь и его ценности, посылаемые им по всей Вселенной и этим поддерживая её в гармонии. Мы не можем проникнуть в тайну этого ядра, но оно существует, и если придать ему какой-либо материальный атрибут, то можно думать, что это — КРАСОТА и СОЧУВСТВИЕ.
Ариадна помолчала, раздумывая, прибавить ли что-нибудь к этому, или нет. Потом тряхнула своими рыжими волосами.
— Ну что, я тебя уговорила?
— Конечно.
— Смотри, что там нашли, — толстушка выдернула из папки фотографию и протянула мне.– Уверена, тебе будет интересно. Это прямо в ковчеге завета. Завалилась на самом дне. Я сфоткала рукопись и отложила, тебе показать. Смотри, тут росчерк Марины Мнишек.
Листок бумаги был исписан латынью. Подпись была четкой и не вызывала сомнений.
«Гордыня, самолюбие, стыд, власть, престиж, любовь, богатство и развлечения — все это не имеет ни цены, ни смысла. Жить — вот все, что нужно. Видеть солнце, кушать теплый хлеб, смотреть на голубое небо, водить за руку своего сына. Это счастье».
Я оглянулась на свой дом. Он стоял как раз на той горке, где в 17 веке ожидала своей участи брошенная всеми, но все еще верящая в чудо, Марина Мнишек. Да, Тушинский вор сумел выбрать место для своего лагеря. Даже сейчас тут легко было бы вести оборону.
Смешно. Далеко же я зашла в своих исторических ассоциациях. Мне не было нужды обороняться. Я не претендовала ни на власть, ни на богатства.
— Мама, мама, — вдруг позвал Ваня, и я посмотрела туда, куда указывала маленькая ручка сына.
Я присела к малышу.
— Что милый?
Днуха рассмеялась,
— Ты посмотри. Он уже тебя мамой называет. Сразу узнал тебя. Ты заметила, он тебе тогда сразу руку протянул.
Она тоже села рядом с крошечным бабушкой — Митькой.
— Вон.
Малыш тянул пальчик в направлении гаражей.
Стены покрывали граффити местных художников. Прямо на нас смотрела яркая и смешная рожица, с рожками-ушками и большими усами. Это был волк, только на одном ухе у него был огромный розовый бант.
Я вспомнила, как Митька смеялся, когда разрисовывал эту стенку. «Твои портреты будут известны всему миру, — сказал он мне тогда, — точно тебе говорю. А мои стихи будут петь на разные мелодии».
Строчки его стихов всё еще четко проступали на ржавом железе гаражей.
«Твои глаголы я верну тебе — не верю, не надеюсь и не жду.
Одна лишь строчка на моей судьбе —
Тебя люблю, люблю, люблю».

Больше книг Маргариты Макаровой читайте на Ридеро.

Подписывайтесь на Морнинг. Продолжение следует всегда!

 

Интересная статья? Поделитесь ею, пожалуйста, с другими:
Очень смешные реальные истории о русских женщинах, их мужьях и жизни!

Комментарии в Вконтакте
Комментарии в Фейсбук